Цитаты из книги More Fool Me

(речь о Джоне и Мэри Миллс) Их продолжавшееся шестьдесят четыре года супружество – достижение редкостное. В 1996‑м я столкнулся с Джонни в актерской раздевалке Ситджесского кинофестиваля. Он вгляделся в меня. – А, Стивен! Знаете что? Со времени нашей свадьбы мы с Мэри впервые провели ночь врозь. Поразительно. Я как-то спросил его, в чем секрет столь долгого брака. – О, все очень просто, – ответил он. – Мы ведем себя, как только что познакомившиеся озорные подростки. Вот вам пример. Пару лет назад мы присутствовали на очень пышном обеде. Я нацарапал записку: «Черт, а ты мне нравишься. Что собираешься делать после обеда? Мы могли бы поехать ко мне, порезвиться, повеселиться…» – что-то в таком роде. Подозвал официанта. «Видите, за тем столиком сидит очаровательная блондинка? – Я указал на Мэри. – Не будете ли вы так добры передать ей эту записку?» А следом не без ужаса сообразил – зрение у меня уже тогда сдало, понимаете? – что записку-то он передает принцессе Диане. Она развернула мою бумажку, прочитала, взглянула в мою сторону – официант указал на меня, съежившегося в кресле. Улыбнулась, помахала ладошкой и послала мне воздушный поцелуй. О господи, каким же дураком я себя чувствовал.

За время съемок в трех сериалах я ухитрился также написать четыре, не то пять сценариев двадцатиминутных фильмов для компании Джона Клиза «Видео-Арт». Специальностью ее были учебные фильмы для различных сфер бизнеса и промышленности. Основу их составляли идеи, почерпнутые из психологии присяжным психологом Джона Клиза Робином Скиннером, – они вместе написали книгу «Семьи и как в них выживать». Названия у фильмов были самые волнующие, что-то вроде: «Как спланировать совещание», «Как проводить собеседование», «Как составить удачную заявку о поступлении на работу». Про себя я называл этот проект «Как зарабатывать деньги, неся чушь столь очевидную, что у тебя от нее кровь носом идет». Если бизнесмены нуждались в советах наподобие: • составьте список мер, • старайтесь строго придерживаться его, так нечего было и удивляться, что экономика Британии совершала круговые движения в унитазе.

Как-то не помню, чтобы подсознание нашептывало мне приказы насчет самоуничтожения, однако, оглядываясь назад на десятилетия, читая впервые за двадцать лет мой дневник, изумленно покачивая головой при виде отчаянного, импульсивного, глупого, тщеславного, высокомерного, нарциссического, опрометчивого бега по дороге к забвению, которую я, похоже, избрал для себя, волей-неволей заключаю, что без желания смерти тут не обошлось.

И чем я могу извинить то, что пустил по ветру избыток выпавшей на мою долю удачи, в которую мне тогда поверить не удавалось, – да я и теперь нахожу ее невероятной? Впрочем, не исключено, что ответ кроется в самом этом вопросе.

Странный пришелец хватает мой кий.

– Ты, – сообщает он мне, – голубой задрот.

– Верно, – говорю я. – В самую точку. Голубой задрот. Надо записать.

– Заткнись! – орет он, замахиваясь кием. Толстый конец кия врезается в потолок. Сыплется пыль.

Он роняет кий и бросается обратно к лестнице.

– Ну-ну, – говорю я. – Кто это, черт подери, такой?

Кит, взяв фломастер, залезает на стул.

– Одуреть можно, Стивен. Ты хоть кого-нибудь знаешь? Лиам Галлахер.

Он обводит кружком вмятину в штукатурке и приписывает рядом: «Метка мудака».

– «Оазис»! – восклицает Алекс. – Дурацкая шарашка, мы бацаем лучше.

– О, – выдавливаю я. – Ага. Ну да. Оазис. Понятно.

В большинстве своем дилеры придерживаются правила «от своего товара кайф не ловить», однако рядом с Митчи или Джеки, которые никогда кокаина не нюхали, потребитель чувствует себя немного неловко. Скажем, у них на квартире, в которую он заглянул. С другой стороны, сам он, как правило, не любит, чтобы дилер заглядывал к нему, – и особенно дилер, неравнодушный к своему товару. Как прикажете с ней разговаривать? Когда будет прилично попросить ее удалиться? Сколько дорогостоящего порошка, который вы у нее купили и которым теперь делитесь с ней, собирается она отправить в свой нос? В общем и целом, вы заключаете с этими людьми престранный неписаный договор. Вы очень стараетесь не обходиться с ними как с прислугой и, может быть, перебарщиваете в потугах не разговаривать свысока – такие же усилия прилагает человек, беседуя с мусорщиками или строителями, – и в то же самое время вы раб этих людей и предоставляемых ими услуг.

Состоявших на службе правительства «советников по противодействию наркотикам», знавших проблему, разбиравшихся в физиологии, социологии и неврологии, увольняли одного за другим, как только они начинали говорить своим хозяевам – какой бы политической окраской те ни отличались – настоящую правду. Пока наркотики не легализуют, не возьмут под контроль, не классифицируют и не обложат налогом, ситуация будет развиваться от плохого к худшему и к еще худшему. После того как в 1990‑х Америка направила в Колумбию самолеты, распылявшие пестициды, кокаиновые кусты обзавелись иммунитетом к отраве; раздираемые начиная с нулевых годов двадцать первого века войнами наркокартелей, мексиканские города навроде Хуареса переплюнули колумбийский Меделин 1980‑х, который по сравнению с ними – просто Моретон-ин‑Марш; размеры прибыли достигли таких колоссальных высот, что осуществляемое на каждом этапе пути кокаина к потребителю «урезание» чистоты изначального наркотика с помощью разного рода добавок позволяет всем, через чьи руки он проходит, от мексиканского крестьянина до дилера из ночного клуба, жить припеваючи.

Я сидел перед ней, источая аромат герленовского Eau de Verveine, кожаная куртка американского военного летчика поскрипывала и поблескивала на мне, пока я не снял ее и не повесил на спинку кресла, оставшись в чисто-белой рубашке, под завернутый рукав которой была засунута на манер Марлона Брандо красная пачка «Мальборо». Ноги мои были обтянуты «ливайсами» 501‑й модели, ступни упрятаны в тяжеленные, кислотостойкие и вообще крепчайшие рабочие башмаки «Док Мартенс» – обувь, которой отдавали тогда предпочтение фэшионисты (название в то время еще не известное) Сохо. Молния левого башмака уже потерлась, поскольку ему приходилось то и дело переключать передачи моего массивного байка, – и первым словом, какое пришло в голову Линн, было «твидовый»? Ладно, кто я такой, чтобы ее поправлять? О смерти Вебстер размышлял. И прозревал костяк сквозь кожу. Так, во всяком случае, уверял Т. С. Элиот. Может быть, Трасс увидела под кожаной курткой и башмаками именно твид. Там, где у других людей хрящи и сухожилия, у меня – вельвет и трикотин, и так будет всегда. Мы видим в людях то, что хотим увидеть, и ничего тут не изменишь.

Я люблю хорошее пиво, люблю хорошее вино, однако невозможно безнаказанно пить на протяжении одного вечера и то и другое. Я люблю друзей, с которыми играю или ежедневно играл когда-то в бильярд либо вынюхал порядочные количества пыли со склонов Анд; люблю друзей, с которыми обедаю в нелепо дорогих ресторанах; люблю тех, с кем снимаюсь в кино или кривляюсь на эстраде. Люблю и ценю их всех в равной мере и не думаю о них как о представителях разных слоев общества или людях, расставленных по разным полочкам, – дескать, одна группа в чем-то выше или важнее всех прочих, – но даже мысль о том, чтобы познакомить их друг с другом, ввергает меня в дрожь и трепет тошнотворного смятения.

Кокаин, смею сказать, поджидал меня, пребывая в состоянии полной готовности, но подлинная причина, по которой я радостно принял его, была такой: я обнаружил, что он способен давать мне второе существование. Теперь я мог, закончив выступление, не заваливаться в 11 вечера в постель с кружкой горячего молока и книжкой П. Г. Вудхауза – нет, кокс открывал передо мной совершенно новые врата в ночную жизнь. Я впервые начал получать подлинное удовольствие от вечеринок, правда, все-таки вечеринок без музыки; с ними, как ни нанюхайся, все равно не поладишь. Два-три пакетика в кармане и свободный доступ к уборной с не слишком убогой и не слишком длинной очередью к кабинкам обращали меня в нового, общительного, любящего повеселиться Стивена. Я становился уже не стахановцем, сочиняющим колонку за колонкой для одного журнала за другим, текст за текстом для закадровых голосов, восхваляющих крем для лица и собачьи галеты, и телемонолог за телемонологом для всякого, кто попросит, – ничуть, я становился Стивеном-заядлым-гулякой, которого всегда можно было увидеть в «Занзибаре» на Грейт-Куин-стрит, Ковент-Гарден, или в его прославленном, «легендарном», как любят выражаться американцы, преемнике, клубе «Граучо» на Дин-стрит, Сохо. Спать я ложился в четыре-пять утра, а вставал в десять, и отлично себя чувствовал, и был готов к любым испытаниям журнальными статьями, рецензиями, сценариями для радио и всем, чего от меня потребует день.

Странная особенность кокаина состоит в том, что он вызывает скорее пристрастие, чем привыкание. Таллула Бэнкхед говорила об этом так: «Голубчик, кокаин – не привычка. Уж я бы знала, я его двадцать лет нюхаю». Вот алкоголики, курильщики и героинщики – те страдают от привыкания. И, как я себе представляю, привыкание нарастает после первой же простой встречи с этими наркотиками. Между тем каждый в той комнате, а все мы были близкими друзьями, отзывался на кокаин по-своему. Во мне присутствовало нечто более темное, опасное и – будем честны – туповатое, чем в них. Социально, психологически и духовно туповатое. Имбецильное. Саморазрушительное.

Умирающий от СПИДа человек похож на чудом уцелевшую жертву нацистского лагеря смерти – изнуренную, исхудалую, с ввалившимися щеками, сухими, потрескавшимися губами, с тусклыми проблесками страха, боли и безнадежности в глазах. И всегда он часто-часто дышит, ибо легкие несчастного поражены и не дают вести с навестившим его другом никаких разговоров, кроме самых банальных и натужно веселых.

Возможно, наиболее душераздирающим зрелищем, какое я когда-либо наблюдал, были испуганные родители, сидевшие по одну сторону больничной койки их умиравшего, иссохшего ребенка, между тем как по другую ее сторону сидел (не знаю чего ради) его совершенно здоровый, неинфицированный партнер. Родители искоса поглядывали на него и, казалось, хотели сказать: «Вот что ты сделал с нашим мальчиком. Это ты его убил. Почему же не умираешь и ты?»

Избалованное меньшинство, к которому я поневоле принадлежу, чуть ли не подталкивают к вере в то, что его воззрения на что угодно, начиная с политики, искусства, религии и общественного устройства, гораздо ценнее, чем воззрения рядового человека. Ох как скромно мы, ох как улыбчиво верховодим всем прочим обществом, получая больше дармовщины, внимания и возможностей, чем нам требуется, между тем как заурядные, реальные люди изнывают в борьбе с повседневностью, неухоженные, неуслышанные, отгребаемые бульдозерами или, по меньшей мере, отталкиваемые на обочину жестокой, пустой культурой, которая ставит славу превыше всего, даже денег.