Uwolniona

И только потом мне стало ясно, как никогда прежде, что хотя я и отвергала мир своего отца, но так и не набралась смелости жить в новом мире.

Если первое падение было волей Господней, то по чьей воле случилось второе?

Когда собственная мать не поверила мне, я перестала верить самой себе

Учёба в нашей семье была делом самостоятельным. Можно было учиться всему, чему сможешь, после завершения работы. Кто-то из нас был более дисциплинированным, кто-то менее. Я была самой недисциплинированной, поэтому к десяти годам систематически изучала только азбуку Морзе - на этом настаивал отец.
- Если линии перережут, мы откажемся единственными людьми в долине, кто сможет общаться, - говорил он.
Я всегда думала, с кем же мы будем общаться, если окажемся единственными, кто владеет этой азбукой.

Про больницу никто не говорил. Момент был упущен. Возвращаться к нему значило вернуться к страху и ярости катастрофы. Отец сказал, что врачи всё равно ничего не смогут сделать. Мама в руках Господа.

Я думала о женщинах апачей. Как каменный алтарь, на котором они умерли, жизнь их была определена данным-давно - ещё до того, как кони пустились в галоп, их гнедые тела уже мчались к последнему рубежу. Задолго до смертельного скачка было определено, как будут жить и умрут эти женщины. Определено воинами, определено самими женщинами. Всё решено. Возможности выбора, бесчисленные, как зёрнышки песка, спрессовались и слежались в осадочную породу, потом в скалу - пока всё не превратилось в камень.

Бабушка никогда не рассказывала нам, что случилось с женщинами. Апачи воевали, но воинов не осталось. Наверное, бабушка считала, что всё кончилось слишком печально, чтобы рассказывать об этом. Слово "бойня" приходило на ум, потому что это действительно было бойней - сражение, в котором она из сторон не могла даже защищаться. Это слово мы использовали на ферме. Мы забивали кур, а не сражались с ними. Бойня - вот исход воинской смелости. Воины погибли как герои, их жены стали рабынями.

Мама не всегда соглашалась с отцом. Когда его не было рядом, я слышала, как она говорила такие вещи, которые он - по крайней мере, в своём новом воплощении - счёл бы богохульством. Она говорила: "Травы - это лишь добавки. При серьёзных болезнях нужно идти к врачу".

Линну всё это так не понравилось, что он больше никогда у нас не бывал. За всю свою жизнь я ни разу не видела его на горе. Впрочем, это было правильно. Он не пытался вернуть мамы в мир габардиновых платьев и кремовых туфель. Мы понимали, что разрушение маминой семьи стало рождением нашей. Сосуществовать рядом они не могли. Она могла принадлежать только одному миру.