Stambuł

... когда дело доходит до таких основополагающих жизненных вопросов, как любовь, нежность, религия, смысл жизни, ревность, ненависть, - каждый задается ими в растерянном и горьком одиночестве, а если, исстрадавшись, хочет кому-нибудь поведать о своих переживаниях, то не может сказать ни слова, а только в замешательстве машет руками, словно глухонемой.

...вместо сегодняшней площади Таксим, самой большой площади города, с самого детства бывшей центром моего мира, перед Нервалем предстало пустое пространство, по которому разъезжали кареты и бродили торговцы котлетами, рыбой и арбузами. Далее начиналась равнина и тянулись кладбища – в ближайшее столетие им предстояло исчезнуть, растворившись в городе.

По тому, как люди называют некоторые события, можно понять, где мы находимся – на Западе или на Востоке. 29 мая 1453 года для Западного мира произошло падение Константинополя, а для Восточного – взятие Стамбула.

на каждом углу арки маленьких акведуков, источники и небольшие мечети, – они вселяют в сердце живущих рядом с ними миллионов людей тоску об ушедшем имперском величии. Все это совсем не похоже на ситуацию в европейских городах, где исторические здания, сохранившиеся со времен величия рухнувших империй Запада, бережно охраняются как музейные ценности, а горожане с гордостью показывают их приезжим, – стамбульцы просто живут среди своих развалин.

Как бы удачно мы ни изображали счастливую семью, ....... чем-то мы трое были похожи на предметы мебели из переполненной вещами бабушкиной гостиной.

По мере того как усталость и скука все сильнее обволакивали мою душу, все улицы и витрины, на которые мне уже не хотелось смотреть, потихоньку теряли свои краски, и город становился для меня черно-белым.

Готье (и не он один) свидетельствует, что за сто лет до моего рождения на улицах города звучала турецкая, греческая, армянская, итальянская, французская и английская речь (ему следовало бы упомянуть, что последние два языка были распространены меньше, чем ладино, средневековый язык евреев, бежавших из Испании от преследований инквизиции).

Реакция моих близких на это передразнивание, пренебрежительный тон, в котором писали о греках газеты, раздраженное: «Говорите по-турецки!», иногда бросаемое грекам покупателями, – все это наводило меня на мысль, что греки, подобно живущим в трущобах беднякам, не были «уважаемыми» гражданами. Должно быть, думал я, это оттого, что султан Мехмет Завоеватель отобрал у них Стамбул.

«Посудите сами, какой степени достигло наше стремление всегда первыми сходить с парохода, да и вообще с любого транспортного средства. Не успевает еще пароход толком пришвартоваться к пристани Хайдарпаша, как некоторые пассажиры уже прыгают с бортов. Остановить их нет никакой возможности, сколько ни кричи, что, мол, „первый, кто сойдет, – осел“» (1910).

Поскольку люди не очень-то понимали, зачем еще, кроме избавления от предписаний религии, нужна европеизация, они почти не пользовались своими гостиными, превращая их в печальный и порой поэтичный символ богатства и жизни на западный манер.

To see the city in black and white is to see it through the tarnish of history: the patina of what is old and faded and no longer matters to the rest of the world. Even the greatest Ottoman architecture has a humble simplicity that suggests an end-of-empire melancholy, a pained submission to the diminishing European gaze and to an ancient poverty that must be endured like incurable disease; it is resignation that nourishes Istanbul’s inward-looking soul.

“The beauty of a landscape resides in its melancholy.”

Ahmet Radim