Pieśń syreny

— Ты всегда что-то ищешь.
— Всегда есть, что искать.
— Если не будешь осторожен, то найдешь лишь опасность.
— Может, она-то мне и нужна.

Элиан так похож на моря, которые бороздит. Спокойный на поверхности и неистово бурлящий на глубине.

Убить сирену не то же, что русалку. Их гниющими трупами пестрит морское дно, а скелеты обрастают кораллами, в то время как мы превращаемся в то, что нас породило. В океан, пену и соль в наших жилах. Мы уходим, не оставляя воспоминаний.

Королевой нельзя восторгаться. Ее нужно бояться.

Ее хрупкость кажется угрожающей, будто каждый угол худого тела — это оружие.

Мне не положены эмоции, я должна внушать ужас, а не испытывать его.

О красоте сирен ходят легенды, но в кетонках течет королевская кровь, а это дарует особое великолепие. Величие, выкованное соленой водой и царскими привилегиями. Ресницы наши сотканы из ледяной стружки айсбергов, губы окрашены кровью моряков. Даже странно, что для кражи сердец нам вообще нужна песня.

"Sorry, I rub a hand over my throat. " I don't speak bitch."

— Не помню, когда в последний раз видела тебя таким.

— Каким?

— Опрятным.

— Опрятным, — повторяю я, поправляя воротник.

— Красивым, — говорит Мадрид.

Я поднимаю бровь:

— Обычно я некрасив?

— Обычно ты немыт.

Я стала Погибелью Принцев — так меня называют во всех уголках мира. Ради королевства, ради своей матери я стала безжалостной. И эта жестокость уверила каждое морское существо, что я могу править.

— Ты пререкался с ним.

— Он первый начал.

— С такими талантами в полемике ты станешь прекрасным дипломатом.

— Ты поел? — спрашивает мама. — В банкетном зале настоящий пир. Думаю, твои друзья уже там.

— Наверняка сметают все, кроме посуды, — ворчит отец.

— Если хочешь, чтоб они съедали и ее, вырезай столовые приборы из сыра.

— Мы уже начали волноваться, что ты нас позабыл, — улыбается мама.

— Только если ненадолго. — Я целую ее в щеку. — Но вспомнил, едва мы причалили. Увидал пирамиду и подумал: «О, здесь живет моя семья. Я помню их лица. Надеюсь, они купили браслет, чтобы отпраздновать мое возвращение».

Мои люди отовсюду и ниоткуда, но домом считают Мидас, потому что я его так называю. Пусть даже это ложь и для них, и для меня. Команда корабля стала мне семьей, и хотя я никогда не мог сказать об этом вслух, а может, и не должен был, «Саад» — вот мой настоящий дом.