The Science of Storytelling

Проникнуть в искаженное сознание другого — значит обрести надежду, что дело не в нас одних.

Не мы одни сломлены неудачами; не нас одних раздирают противоречия; не мы одни приходим в замешательство; не нас одних преследуют мрачные мысли и горькие сожаления; не нами одними порой овладевают худшие версии самих себя. Не мы одни испытываем страх. Волшебство историй — в их способности связывать сознания так, как не может даже любовь. История дарит нам надежду, что, быть может, мы всё же не так и одиноки в мрачной темнице нашего черепа.

Писатели создают симулякр человеческого сознания. Читая страницу романа, мы свободно переходим от наблюдения к речи, затем к мысли, к далеким воспоминаниям и затем снова к наблюдению и так далее. Другими словами, это возможность побывать в сознании персонажа, как если бы мы сами были этим персонажем. Этот симулякр сознания бывает настолько убедительным, что порой заставляет потесниться настоящее сознание читателя. Сканирования мозга показывают: когда мы погружены в историю, активность его отделов, отвечающих за наше самоощущение, снижается.

История мчит нас на американских горках контроля, и наши тела реагируют на происходящие события соответствующим образом: учащается сердцебиение, расширяются кровеносные сосуды, попеременно повышается уровень нейрохимических элементов в крови, оказывающих мощное воздействие на наше эмоциональное состояние, таких как кортизол и окситоцин. Смоделированная рассказчиком модель мира может настолько вытеснить нашу реальность, что мы пропустим свой поезд или забудем вовремя лечь спать. Психологи называют это состоянием «перемещения».

Исследования показывают, что, когда мы «перемещаемся», наши убеждения, взгляды и намерения становятся уязвимы для корректировок в соответствии с моральными нормами истории и что такие корректировки могут иметь долгосрочный эффект.

Истории показывают, что мы даже не представляем, насколько ошибаемся. Чтобы выявить хрупкие места наших нейронных моделей, нужно прислушаться к их зову. Когда мы отдаемся безрассудным эмоциям или обороняемся, то зачастую предаем именно те стороны нашей личности, которым требуется наиболее энергичная защита. Именно здесь наше восприятие мира наиболее искажено и уязвимо. Признать эти недостатки и исправить их — вот самая важная битва нашей жизни. Принять вызов истории и победить — значит быть героем.

Анализ текстов произведений показал, что слова «делать», «нуждаться» и «хотеть» встречаются в два раза чаще в бестселлерах из списка «Нью-Йорк Таймс», чем в книгах, не сумевших попасть в этот список (19). Если персонаж в драматическом произведении не оказывает сопротивление, не принимает решений, не осуществляет выбор и не пытается каким-либо образом упорядочить окружающий его хаос — он не является истинным протагонистом. Бездействие оставит ответ на главный вопрос неизменным. Такой протагонист — тот же, кем и был всегда, и таким он медленно, скучно канет в небытие.

Время от времени подлинная действительность будет показывать нам зубы. В окружающей среде произойдет нечто такое, чего наши искаженные модели никак не могли предсказать, а следовательно, с чем не смогут справиться. Мы попытаемся упорядочить хаос, но поскольку это изменение нанесет точный удар по конкретным недостаткам нашей модели, мы потерпим неудачу. Нас начнут раздирать противоречия. Мы правы? Или все-таки существует вероятность, что мы ошибаемся? Если это глубокое, основополагающее для нашей личности убеждение окажется ошибочным, то кто мы тогда такие, черт побери? Главный драматический вопрос поставлен. История началась.

Выяснить, кем мы на самом деле являемся и кем нам нужно стать, означает принять вызов, брошенный историей. Хватит ли у нас смелости, чтобы измениться?

Сюжеты историй и сама жизнь ставят этот вопрос перед каждым из нас.

То, как мы воспринимаем людей вокруг себя, — последствие нашего прошлого и, с удручающей частотой, наших личных травм. Мы буквально не замечаем того, что игнорируется нашим мозгом. Если он направляет наш взгляд только на неприятные для нас вещи — только их мы и увидим. Если он рассказывает скрепленные причинно-следственными связями сказки о насилии, угрозе и предрассудках про, в сущности, безобидные вещи, то мы примем их за чистую монету. Таким образом, галлюцинаторная реальность, в центре которой мы живем, может резко отличаться от реальности человека, стоящего рядом с нами. Все мы существуем в разных мирах. Ощущаем ли мы этот мир дружелюбным или враждебным, в значительной степени зависит от того, что произошло с нами в детстве. По словам Принcтейна, «наш мозг в определенной степени непрерывно опирается на эти первоначальные воспоминания, датированные старшей школой, а мы этого даже не осознаём».

Негативные детские воспоминания вредят нашей способности контролировать людей вокруг. А для нас, одомашненных существ, другие люди — это самое важное. Все значимые персонажи истории будут испытывать подобные проблемы. Может показаться, что некоторые виды художественной литературы обходятся без таких персонажей — Индиана Джонс или, например, герои приключенческих историй о войне, вроде «Браво-два-ноль» Энди Макнаба, скорее сосредоточены на попытках контролировать физический мир, нежели социальный. Но даже им в конце концов придется схватиться с противоборствующим разумом — будь то в виде злодея или их собственного беспокойного, бунтарского подсознания.

Поскольку мы получаем первичные травмы, когда наши модели еще только строятся, проблемы, к которым приводят эти травмы, становятся частью нашей личности, усваиваются нами. Дальше приступает к работе повествование с его механизмами самооправдания и героизации, убеждающее нас, что мы не предвзяты или не ошибаемся — мы правы. Мы повсюду видим доказательства, подтверждающие правоту этого ложного убеждения, и отрицаем, забываем или отклоняем любые контраргументы. Всякий новый опыт как будто подтверждает нашу правоту. Мы вырастаем, выглядывая из этой неисправной модели мира, которая ощущается абсолютно ясной и реалистичной, несмотря на ее искривления и трещины.

Мы с охотой позволяем сильно упрощенным повествованиям обманывать нас, с ликованием принимая за правду любую сказку, в которой мы играем роль добродетельных героев, а другие превращаются в шаблонных злодеев. Мы можем распознать, когда находимся в плену обмана. Если все хорошее связано с нами, а все плохое — с ними, значит, наш мозг-рассказчик запустил свое беспощадное колдовство на полную катушку. Нам пытаются продать историю. Реальность редко бывает настолько простой. Такие истории соблазнительны, потому что наш мыслительный процесс, героизирующий действительность, твердо намерен убедить нас в том, что мы обладаем высоким моральным достоинством. Они находят оправдание нашим примитивным племенным импульсам и искушают нас, предлагая поверить, что даже в своей ненависти мы святы.

Как и в случае наших родственников шимпанзе, мы естественным образом начинаем сопереживать таким аутсайдерам. По всей видимости, такова общая черта нашего героизирующего восприятия: мы склонны ощущать себя людьми с невысоким статусом, при этом втайне обладающими навыками и характером, заслуживающими куда большего. Я предполагаю, что именно поэтому в начале историй мы с такой легкостью отождествляем себя с героями-аутсайдерами, а затем радуемся, когда они получают свою заслуженную награду. Дело в том, что они — это и есть мы.

Специалисты в области эволюционной психологии утверждают, что мы стремимся к двум вещам : сходиться с другими людьми для того, чтобы понравиться им и не прослыть эгоистичными членами племени, и при этом стараться обходить их во всем, чтобы занять доминирующее положение. Людям свойственно устанавливать связи и доминировать. Само собой, эти импульсы зачастую несовместимы. Стремление поладить с другими людьми и одновременно главенствовать над ними? Звучит как бесчестный, лицемерный и предательский подход, нечто в духе макиавеллизма. Этот конфликт лежит в основе человеческого существования и рассказываемых нами историй о нем.

Доминирование над другими приносит определенный статус, стремление к которому свойственно всем людям . Психолог Брайан Бойд пишет, что «люди по своей природе неистово стремятся к статусу: все мы неустанно, а порой и неосознанно предпринимаем попытки впечатлить свое окружение и тем самым улучшить свою репутацию, равно как и оцениваем положение остальных» . И мы действительно нуждаемся в этом. Согласно исследованиям, «субъективная оценка благополучия человека, его самоуважение, физическое и психическое здоровье, по-видимому, зависят от статуса, присваемого ему остальными» . Для того чтобы управлять своим статусом, люди «участвуют в различной целенаправленной деятельности». Эта неутолимая жажда повысить статус лежит в основе самых благородных намерений и стремлений в нашей жизни.

Истории сжимают время. Полутора часов бывает достаточно для того, чтобы описать целую жизнь, не оставив при этом ощущения недосказанности. Секрет притягивающего внимание диалога заключается именно в сжатии времени. Слова персонажей должны звучать одновременно правдоподобно и осмысленно, предоставляя мозгу богатую информацию для создания моделей реальности. Речь должна быть напичкана значимыми фактами, чтобы ее с жадностью проглотили читатели и зрители, чьи гиперсоциальные мозги незамедлительно примутся выстраивать модели сознания вымышленных персонажей.

Жуткая и при этом увлекательная правда человеческого существования заключается в том, что никто не знает ответа на главный вопрос, если задаться им в отношении самого себя. Мы не знаем, почему совершаем поступки, которые совершаем; почему чувствуем то, что чувствуем. Мы конфабулируем в попытках понять причины депрессии, или когда обосновываем наши нравственные убеждения, или когда объясняем, чем нас зацепила любимая мелодия. Нашим самоощущением мы обязаны весьма ненадежному внутреннему рассказчику . Нас заставляют поверить, что мы полностью управляем собой, что мы действительно знаем самих себя, но это не так.

Вот почему жизнь иногда превращается в изматывающую борьбу, а мы разочаровываем сами себя необъяснимыми и саморазрушительными выходками. Вот почему испытываем шок, когда неожиданно произносим нечто незапланированное. Вот почему замечаем, что браним себя, ободряем или восклицаем: «О чем я вообще думал?!» Вот почему приходим в отчаяние от самих себя, вопрошая, научимся ли когда-нибудь на своих ошибках.

Мы внимательно всматриваемся. Кто этот человек, что ведет себя таким образом? Вопрос возникает каждый раз, когда события сюжета проверяют протагониста на прочность и вынуждают его принимать решения.

Размышляя об этом вопросе, читатель или зритель, вероятнее всего, будет ощущать себя вовлеченным в повествование. Если же этот вопрос не возникает и не проливает свет на драматические события, читатель или зритель может отдалиться или даже заскучать. Если и существует ключевой секрет сторителлинга, то, я полагаю, он заключается в ответе на этот главный вопрос. Кто этот человек? Или, с точки зрения самого персонажа, — кто я такой? Этот вопрос определяет драматургию; это ее жар, электричество, сердцебиение.