Прерванная жизнь

Для многих из нас клиника была в равной степени и тюрьмой, и убежищем. Пусть мы были отрезаны от мира, пусть нам приходилось наблюдать за происходящими там беспорядками только по телевизору, но зато нам не приходилось сталкиваться с требованиями и ожиданиями того мира, которые свели нас с ума. Что можно было ожидать от нас, запрятанных в психушке?
Больница защищала нас. Мы могли отказаться от телефонного разговора или посещения, если не хотели слышать или видеть кого-то, даже собственных родителей.

Как бы мы это ни называли – разумом, характером, душой – нам нравится верить, что мы – это не просто скопище нейронов, что мы обладаем чем-то, что делает нас живыми.
Только бóльшая часть того, что мы называем разумом, – это просто мозг. Любое воспоминание – это определенный набор клеточных изменений, происходящих в определенных местах внутри головы. Любое настроение – это смесь нейромедиаторов. Депрессию, например, можно объяснить избытком ацетилхолина и недостатком серотонина.
А разум-то где?
Путь от недостатка серотонина до мыслей о никчемности и бессмысленности окружающего мира довольно долгий; еще более долгая дорога ведет к созданию пьесы о человеке, охваченном подобными мыслями… Вот где раздолье для разума. Должен же кто-то заняться переводом всего этого бормотания нейронов.

Почти сотню лет психоаналитики писали статьи о том, как устроена жизнь там, где они никогда не бывали, в стране типа Китая, куда путь им был заказан. Но потом эта страна внезапно открыла границы, и ее наводнили иностранные журналисты; теперь нейробиологи каждую неделю публикуют с десяток статей, наполненных новой информацией. Но друг друга эти две группы, похоже, не читают. Все дело в том, что психоаналитики пишут о стране под названием Разум, а нейробиологи рассказывают о событиях, происходящих в стране под названием Мозг.