Не только апельсины

Очень часто история фактов – средство отвергнуть прошлое. Отвергать прошлое – попытка отрицать его неприкосновенность и цельность, попытка подправить, перекроить, придать иной смысл и функциональность, высосать из него дух, пока оно не будет соответствовать нашим о нем представлениям. В какой-то (очень небольшой) степени все мы – историки. И в каком-то жутком смысле Пол Пот был честнее любого из нас. Пол Пот решил вообще обойтись без прошлого. Покончить с притворными попытками относиться к нему с объективным уважением. В Камбодже собирались стереть с лица земли города, порвать карты, и тогда все исчезнет. Никаких документов. Чистый лист. Дивный новый мир. Старый мир пришел в ужас. Мы обвиняли и забрасывали камнями, но на телах крупных блох живут блохи мелкие и кусают тех за спину.

У нас всегда был чек-лист с похоронными инструкциями, и скоро проходиться по нему стало моей обязанностью. Я совершала обходы, удостоверяясь, что у покойников есть все необходимое. Кто-то просил только молитвенник, или свою Библию, или обручальное кольцо, но некоторые были сущими цыганами; в гробы мы клали фотоальбомы, выходные платья, любимые книги, а однажды даже чей-то собственный роман: он был про неделю в телефонной будке с пижамой по имени Адольф Гитлер. Героиней была веревка, завязанная узлом.

– И есть еще кое-что гораздо более серьезное. Почему ты постоянно терроризируешь других детей?
– Никого я не терроризирую! – запротестовала я.
– Тогда можешь мне объяснить, почему ко мне сегодня приходили миссис Спенсер и миссис Спэрроу с рассказом, что их детям снятся кошмары?
– Мне тоже кошмары снятся.
– Не в том суть. Ты рассказываешь детям про ад.
Это было правдой, не отрицаю. Я всем рассказала про ужасы дьявола и про участь проклятых – а затем проиллюстрировала, почти задушив Сьюзан Хант. Но случилось это нечаянно, и после я отдала ей все мои леденцы от кашля.
– Мне очень жаль, – сказала я. – Я подумала, это интересно.
Миссис Воул и Мисс покачали головами.
– Пока иди, – сказала миссис Воул. – Я напишу твоей матери.
Я была в большом унынии и не понимала, из-за чего такой шум. Лучше услышать про ад как можно скорее, чем гореть в нем потом.

Вот так вышло, что три четверти спустя я сидела на корточках в раздевалке и все больше впадала в депрессию. В раздевалке было темно и воняло ногами – тут всегда воняло ногами, даже в самом начале четверти.
– От ног не избавиться, – сказал как-то кисло смотритель.
Уборщица в ответ покачала головой. От скольких запахов она в своей жизни избавилась, не перечесть! Она даже в зоопарке как-то работала – «а ты знаешь, как воняют животные», – но ноги школьников оказались ей не по зубам.
– Вот эта штука лак с полов сдирает, – сказала она, размахивая красной жестянкой с каким-то средством, – но ноги не возьмет.
Через неделю или около того мы перестали замечать запах, к тому же в раздевалке было удобно прятаться. Учителя даже близко к ней не подходили, только следили за нами с расстояния нескольких метров от двери.

- Почему я не хожу в школу? - спросила я.
Мне было интересно узнать про школу, потому что мама всегда называла её Рассадником. Я не знала, что она имеет в виду, но знала, что это плохо, как противоестественные страсти…

... Потом, однажды утром, когда нам пришлось встать рано, чтобы слушать Ивана Попова из-за железного занавеса, в почтовый ящик к нам плюхнулся толстый коричневый конверт. Мама решила, что это письмо с благодарностями от тех, кто был на агитационном собрании Крестового похода во исцеление недужных в зале при ратуше. Она рывком его вскрыла и лицо её вытянулось.

• Что там? - спросила я.
• Это про тебя.
• Что про меня?
• Я должна отправить тебя в школу.

Я усвоила, что дождь идет, если тучи натыкаются на какое-нибудь высокое здание, например на шпиль или на собор; от столкновения образуется дырка, и все внизу становится мокрым. Вот почему в стародавние времена, когда единственными высокими зданиями были дома Божьи, люди говаривали, что чистота – все равно что святость. Чем более святой у тебя город, чем больше в нем высоких зданий, тем чаще идет дождь.
– Поэтому в безбожных местах такая сушь, – объяснила мама, потом уставилась в пустоту, и карандаш в руке у нее дрогнул. – Бедный пастор Спрэтт.
Я обнаружила, что все в мире природы есть символ Великой Битвы между добром и злом.

Думаю, отношения мамы с Господом во многом определялись физическим положением тела. Она была до мозга костей приверженкой Ветхого Завета. Не для нее кроткие и пасхальный агнец, нет: она стояла на передовой, плечом к плечу с пророками, – склонная угрюмо удаляться в кущи, когда на головы провинившихся не обрушивались предназначенные им кары. Впрочем, обрушивались те довольно часто, – не могу сказать, по ее воле или по воле Господа.
Молилась она всегда по заведенному порядку: сначала благодарила Бога, что дожила до нового дня, потом благодарила Бога, что даровал новый день миру, затем говорила о своих врагах – самое близкое, что у нее имелось к катехизису.
Едва из-за стены раздавалось громогласное «Мне отмщение, Аз воздам, глаголет Господь», я ставила чайник. К тому времени, когда закипала вода и я заваривала чай, у мамы подходил к концу последний пункт программы: перечень недужных. Мама всегда отличалась большим постоянством.

As it is, I can't settle, I want someone who is fierce and will love me until death and know that love is as strong as death, and be on my side for ever and ever. I want someone who will destroy and be destroyed by me. There are many forms of love and affection, some people can spend their whole lives together without knowing each other's names. Naming is a difficult and time-consuming process; it concerns essences, and it means power. But on the wild nights who can call you home? Only the one who knows your name. Romantic love has been diluted into paperback form and has sold thousands and millions of copies. Somewhere it is still in the original, written on tablets of stone. I would cross seas and suffer sunstroke and give away all I have, but not for a man, because they want to be the destroyer and never the destroyed. That is why they are unfit for romantic love. There are exceptions and I hope they are happy.