Какое-то время назад на сетевом поле скрестили холодное оружие два недружественных лагеря: отряд, считающий молодую писательницу Ульяну Гамаюн талантливым человеком и самобытным автором, и сонм, в этом глубоко сомневающийся. Летопись этого боя подробнейшим образом представлена в статье Владимира Бондаренко «Зловещая птица Гамаюн». Моя обида за писательницу возрастала прямо пропорционально чтению её произведений – романа «Ключ к полям» и многочисленных повестей из «толстых» журналов. И теперь мне хочется разобраться: что же так волнует и привлекает в прозе Гамаюн? С кем её можно сравнить и по какому потоку современной русской литературы отправить?
Если тексты так называемых «новых реалистов» – это зеркало жизненного пути литературного героя, то многомерность Гамаюн для него – зеркальная комната. Как поэты-метафизики, Ульяна Гамаюн создаёт в своих произведениях n-мерное пространство: герои перемещаются во времени не только вперёд, но и назад, по кругу, как в повестях «Каникулы Гегеля» и «∞»; один образ программиста-писателя раздваивается на женскую суть и мужскую, воплощаясь в разных героях, которых автор сводит, сравнивает, гоняет друг за другом и показывает их параллельные существования, иногда пересекающиеся в одной точке, в которой они смотрят на то же самое событие по-разному («Ключ к полям»); используется прием рекурсии, многим известный по роману «Сто лет одиночества» Маркеса, который заключается в помещении одного явления в совершенно такое же, как матрешки с одинаковыми мордашками. Некие параллели всегда присутствуют в текстах Гамаюн: две троицы – маленьких друзей-мальчишек и приезжих художников, играющих в любовный треугольник из «Безмолвной жизни старого ботинка»; две семьи, одинаково не желающих «породниться», но упорно жмущие друг другу руки с лицемерными широкими улыбками из «Fata morgana. Бедлам с цветами пополам». Даже на текстуальном уровне многочисленные эпитеты работают на этот принцип многомерности, так как описывают предмет с разных наблюдательных точек: «Хлипкий и одинокий, с макушки зелёный, с испода – желтеющий, натужно, как проросшая луковица, молодцеватый…» (о доме старухи, «Безмолвная жизнь со старым ботинком»). Такой подход к повествованию создаёт новые возможности: увидеть «реальность, открытую зрению муравья, и реальность, открытую блужданию электрона, и реальность, свернутую в математическую формулу», как писал Михаил Эпштейн о метареализме в поэзии и живописи. Об этом стиле вспоминаешь и в связи с тем, что роман Гамаюн был с теплотой принят метафизиком Юрием Мамлеевым, который нашёл его «ошеломляющим» и отметил символизм, метод гиперболизации, духовную глубину и «нечто необъяснимое», что «лежит в основе этой книги».
Но если творчество Мамлеева называли литературой конца света, то такой же нельзя назвать прозу Гамаюн. Её сюжеты и образы крутятся вокруг нескольких основных идей, и ни одна из них не предвещает никому скоропостижного конца (хотя почти каждый главный герой неожиданно погибает в финале повествования). Во-первых, это тривиальная мысль о том, что важно получать удовольствие от жизни, подчинив этому стремлению и профессию, и всё остальное. Но эта замызганная идея не смотрится таковой в контексте гамаюновских историй. Жужа («Ключ к полям») имеет «дар убегания» и уходит с любой работы. «Я всегда могу встать и уйти, в любой момент. Об этом много говорится, но, по-моему, очень немногие на самом деле понимают, о чем речь. Изменить жизнь проще простого», - говорит она своему мужскому прототипу. «Подумаешь, ничего оригинального, - скажете вы. – Прописные истины сейчас недорого стоят». Но в этом романе из ожидаемых описаний выбиваются фон и детали, чувства и размышления – мир Гамаюн не среднестатистический и не банальный, он привлекателен индивидуальностью, которая живет в словах и в каждой косточке скелета любой фразы. Таков и сюжет, наполненный контрастными изображениями офисной жизни и личной Жужиной. Мир Жужи – это карнавальный праздник, живущий по всем бахтинским правилам смеховой культуры, и посторонним туда вход нежелателен: может заблудиться, как Жужин коллега.
Если у ж заняться фасованием, то скорее всего экзерсисы Гамаюн попадут на полку «магический реализм». Вспомним, что произведения этого литературного направления «обладают всеми чертами реализма (типизация, художественная правда, не противоречащая правдоподобию и раскрываемая в «формах самой жизни», правдивость и убедительность деталей и жизненных аксессуаров) и одновременно включают в себя волшебные эпизоды, полные сакрального, мистического или метафизического смысла» (Ю. Борев). В повести Гамаюн «Каникулы Гегеля» (Новый мир, №12, 2009) сюжет развивается так: ночью в гостиницу приезжает Инспектор, и начинают происходить странные события – горит пламя за окном, меняется внешность хозяина гостиницы Чекушки, а потом и самого Инспектора. Чем вам не магия в курортных условиях? А сакральный смысл можно везде найти. Здесь, например, можно распутать клубок значений, начав с названия и эпиграфа. «Каникулы Гегеля» - это картина бельгийского художника-сюрреалиста Рене Магритта, на которой изображен наполненный водой стакан на раскрытом зонте. Название полотна связано с тем, что для художника, по-видимому, Гегель был воплощением логики, а его каникулы – это отсутствие здравого смысла. А эпиграф звучит так: «И здесь мы приближаемся к тому моменту, который вызывал наибольшие возражения со стороны Гегеля». Эта фраза взята из работы Кьеркегора «О понятии иронии», и после вырванной для нас из контекста фразы написано: «Все существующее в окружающей иронизирующего действительности обладает для него лишь поэтической законностью, ведь он живет поэтической жизнью». В «Каникулах Гегеля» рассказчиком выступает невидимый всезнающий и всевидящий автор, а, следовательно, именно он иронизирует над своими героями и выдуманным маленьким миром, который в любом случае отражение реального. И так далее: такая проза – кубик Рубика с культурологическими загадками, её мало просто читать, здесь должен вступать в работу механизм, отвечающий за ассоциации и воображение.
Произведения Гамаюн очень современны: во-первых, в них отображено действие клипового мышления, которое сейчас паразитирует – в романе «Ключ к полям» главами выдаются, чередуясь, эпизоды из жизни Жужи и её коллеги. Во-вторых, в них доминируют две проблемы: как вырваться из обыкновенности и где же логика во всей этой нашей жизни. Оба вопроса с одной стороны вечные, с другой – злободневные и «больные» для любого человека. В-третьих, в романе Гамаюн и её повестях раскиданы окошки, которые светятся или нет в зависимости от читательского усердия и интереса – культурные отсылки на фильмы, песни, книги, поговорки, игры. В этом есть постмодернистский шарм и интернетовское начало – нажми на ссылку, узнай больше, сделай перепост в своём ЖЖ.
Критики отмечали перенасыщенность гамаюновской прозы всякими украшательствами: «роскошные узоры слога, бликующая символика и сюжетные недоговорки», как писал Андрей Немзер. Многие попинали «жовиального жуира». Иногда такие детали действительно мешают восприятию текста, но чаще всего стилистика молодой писательницы, в которой я бы отметила «вкусовые» составные метафоричные эпитеты типа «сметано-белый» и «сливочно-желтый», цветопись и богатство словарного ассортимента, приносит удовольствие. Надо сказать, что в последней повести «∞» (Знамя, №1, 2011) текст кажется более свободным, опрятным: не на каждое слово навешена мишура и десяток ёлочных игрушек; нет воображаемой реальности, в которой порой сложно разобраться. При этом остаётся временная многомерность, интрига и окошки с культурными отсылками.
Что бы ни говорили в тех оппозиционных друг другу лагерях, проза Ульяны Гамаюн – обаятельная и интересная для читателя. Недаром я слышала на автобусной остановке, как молодой человек говорил своей спутнице: «Ну не хотел он убивать Жужу, понимаешь…»
27 понравилось
