Nocny film

Меня всегда удивляло, с каким жаром публика оплакивает прекрасных незнакомцев - особенно из знаменитых семей. В эту пустую изложницу они заливают свои сожаления и горе, избавляются от них и несколько дней, помня о своей удаче, летают как на крыльях, утешаясь мыслью "зато не я".

"Глубоководная любовь. Любовь, которая тебя перепахивает. То, что нужно пережить, прежде чем умрешь, потому что иначе жизнь прошла зря."

"Смертный страх важен не менее любви. Он пронзает нашу жизнь до глубины нутра - и так мы понимаем, кто мы есть."

"Марлоу чуть не скакнула к Норе и выхватила бутылку. Открутила крышку, шевеля пальцами ловчее крупье на блек-джеке в Вегасе, и принялась хлестать. Я такую жажду встречал только в рекламе "Маунтин Дью"."

"Нора Халлидей сидела в глубине, под фотопейзажем Манхэттена во всю стену. Низко-низко сползла по сиденью, вытянув тощие ноги. И в кабинке она не просто сидела. Она как будто уплатила за первый и последний месяц аренды, плюс внесла депозит, плюс выложила непомерную сумму за услуги риелтора, подписала договор и в этой кабинке поселилась."

Синтия огляделась и нахмурилась, увидев груды бумаг на полу, – несомненно, подумала: кое-что в мире не меняется.

Синтия вздохнула, скорчив знакомую гримасу капитуляции.

Потому жизнь и прекрасна. Потому что заканчивается, когда не хочется конца. Конец придаёт ей смысл.

Потому жизнь и прекрасна. Потому что заканчивается, когда не хочется конца. Конец прилает ей смысл.

Он – разлом, черная дыра, невнятная угроза, беспощадная вспышка неведомого в нашем чересчур обнаженном мире. Скрывается в подполье, незримо шныряет по темным углам. Прячется под железнодорожным мостом в реке, где таятся все потерянные улики и ответы, которым не увидеть света дня.

Синтия могла милосердно дозировать дурные вести: сказала бы мне сначала, что я слишком часто в отъезде, потом — что она мне изменяла, потом — что она по уши влюбилась и наконец — что оба они разводятся, потому что хотят быть вместе. Но нет, все произошло в один день: будто на тихий приморский городок, уже истерзанный голодом, обрушились цунами, сель, метеоритный дождь, а в довершение ко всему — небольшое нашествие инопланетян.

– Мне кажется, я внутри фильма Кордовы. В очередной его истории. И она еще не закончилась.
– Что ты несё?..
– Он меня подставил. Кордова. Может, и Александра тоже. Я не знаю как и почему. Я только знаю, что расследовал обстоятельства ее смерти, и все, с кем я говорил, все, кто с ней столкнулся, – все исчезли. Этот человек любит играть с реальностью – манипулирует актерами, доводит их до грани. А теперь то же самое делает со мной.

мое расследование приоткрывало краешек подобной реальности, так? Окраину бесконечно загадочного мира, окутанного необъяснимыми вопросами, да? Отнюдь не исключено, что Кордова безумец, что в жизни своей и работе он порушил все границы между фантазией и реальностью, но ведь некие силы в «Гребне» он укротил – уж не знаю какие? Это-то правда? Я же своими глазами видел?

Вот что делают с человеком большие деньги. Сдают его в химчистка, жестоко крахмалят, выглаживают, отпаривают все нервные поля, всю грязь, и голод, и простодушный смех. Мало кто выживает среди настоящих денег.

Забавно и лестно, что спустя много лет после того, как жена развелась со мной и уплыла в моря поголубее, ее подружки плотным косяком носятся вокруг меня, словно я занимательные останки кораблекрушения, ищут, какой бы обломок стащить домой.

– На втором этаже жил такой господин, Эд. Читал списки фобий и хвастался, какие у него есть. Никтофобии не было. Зато была автоматонофобия.
– А это что?
– Боязнь чревовещательских кукол. И вообще восковых лиц. Сходил посмотреть «Аватар» – так его потом госпитализировали.
– В Верхний Ист-Сайд ему лучше не соваться.

Если окружающий мир изумляет тебя практически постоянно, если ты подозреваешь всех, от чужаков до родных и друзей, – это первичные симптомы безумия.

Астрид не имела в виду устроить у Александры в голове взрыв. Все равно что пробежаться по берегу, где тихонько гнездятся себе фламинго. Все вдруг кишит, верещит, буйствует – сплошь розовые перья, все вопит, крылья хлопают.

В жизни и искусстве Кордова перемешивал фантазию с реальностью и теперь, похоже, блистательно – и к великому моему прискорбию – спаивал меня своим типическим коктейлем из правды и вымысла. Возможно, тем самым он подчеркивал не только свое превосходство – внушая, что маску с него не сорвать, что я никогда в жизни его не поймаю, – но и тот факт, что порою величайшая истина о семье, о человеческой жизни и есть фантазия и лишь недалекий разум жаждет аккуратно отделить одно от другого.

Она была коренастая, пухлая, за пятьдесят и с такой кислой миной, что я было решил, у нее во рту карамелька, однако минуты текли, а гримаса ничуть не менялась.