Цитаты из книги Вино мертвецов

Так-то ничего особенного в нем вроде бы и не было. Не считая того, что его не устраивали обычные женщины, из плоти и крови… этакие сисястые… упругие… горячие, черт побери! Нет! Его от таких воротило: “Рыхлые! Мокрые! Слюнявые! Дрыгаются! Тараторят! Вечно им что-то надо! Фу!” Ему подавай в постель какую-нибудь Победу с факелом, Республику, Фемиду, карающую преступление… что-нибудь такое, выдающееся! Аллегорическое! Однажды, помнится, он пытался завести шуры-муры с крупом лошади маршала Нея… ну, что на площади Березины… Шестеро суток каталажки огреб за такое покушение.

– Но это еще не все! Куда там! Все только началось! Революции ей показалось мало. Она вошла во вкус! Повадилась являться по утрам полуголая и размалеванная, как шлюха, чтоб его раззадорить. И пристает к нему: “Хочу землетрясение! Настоящее! Сильное! Обалденное! Какого еще не бывало! Самое потрясное землетрясение! Ты ведь устроишь, милый? Подаришь своей маленькой пусечке всего одно землетрясеньице?” – Позор! – угрюмо возмутилась коротышка. – Ну да! А старик-то себе бороду двумя руками рвет да скулит по-собачьи: “Не могу, моя пусечка, птенчик мой, не могу! И так уж я себе испортил репутацию! Меня все презирают! Ненавидят! Ругают с утра до ночи! Никто, кроме священников – и то! – меня не уважает! Даже имя мое проклинают! Все! Все люди на свете! И правильно делают! Им, бедным, от меня одни несчастья! Сплошные гадости! То смерть, то голод! За что им все это, Фифи, мой птенчик! Вспомни хоть революцию на той неделе! Ты захотела – ты ее и получила! А наводнение! Погибла вся деревня! Пятьсот человек утонуло! И это не считая женщин и детей! А то крушение поездов… все в кровавое месиво!” А она: “Это было давно! Хочу еще! Хочу землетрясение! Большое! Грандиозное! Сильнейшее!” – и ножкой топает. – Бывают же такие женщины, – проскрежетала коротышка, укоризненно качая головой. – Позор! – Ну да. Тогда она его обозвала старым хреном, который, дескать, ничего уже не может, а он взъярился и устроил в Азии землетрясение – пятьдесят тысяч жертв – да эпидемию чумы послал, которую она два месяца выпрашивала. Он ей ни в чем, дорогая, ни в чем не отказывает! Неловко говорить, но стоит ей назвать его “своей сладенькой трубочкой с кремом”, как он готов сотворить что угодно! – По-зор! – отчеканила коротышка. – Да! А потом ему стыдно, его мучит совесть, он напивается, чтобы забыться, велит монахам дрочить себя по-скотски, не спит ночами и рыдает. Прямо ест себя поедом, из-за того что причинил столько зла почти незнакомым людям. Ведь он, по сути, добрый старикан! Только ослаб… одряхлел… притомился… Э-хе-хе… Ему бы хорошую, порядочную женщину, чтобы она о нем заботилась, а не эту шалаву бесстыжую! – Э-хе-хе… – согласно подхватила коротышка.

У моей жены был постоялец. <...> Он жил в комнате напротив другой, которую снимала одна потаскушка, девка с панели. <...> Но девчонка при этом славная. Платила исправно. А деньги не пахнут. Вернее, пахнут… И недурственно, хи-хи! Так что жена помалкивала и только требовала, чтобы “девица, как приходит, хорошенько вытирала ноги”. Ну, ноги она вытирала хорошенько, и супружница моя была довольна. А рядом с ее комнатой была наша с женушкой спальня. Ну и вот, однажды ночью этот квартирант задумал подкатиться к цыпочке да чуток с ней позабавиться. Но ошибся дверью, бедняга, и ввалился к нам. Я не спал, лежу себе и вдруг слышу – кто-то крадется по-волчьи мимо моей кровати и – плюх! – ныряет в женину койку! Да ну нашептывать всякие нежные словечки. Я понял, что он промахнулся, но молчу… потеха! Затаился и слушаю, как он там крякает и пукает в любовном пылу. “О-о! – стонет. – Милая! Ого-го!” И старуха моя ему вторит: “О-о! Милый! Ого-го! Вот это, – говорит, – я понимаю, любовь! Слушай, Тото, да бери пример, старый ты хрыч!” А надо вам сказать, моя супружница, хоть ей пошел седьмой десяток, пердит как из пушки, ей-ей! Прям канонада! В общем, они наяривают вовсю, а я слушаю и про себя ухмыляюсь: то-то рожу он скроит, когда увидит, какая промашка вышла! Ну, возня все тише, стихает совсем, он вздыхает: “Мими, дорогая!” А жена ему спокойненько: “Я не Мими. Меня зовут Фернанда!” Красавец наш как взвоет, как вскочит с постели, как зубами заклацает! “Как так? Кого ж я дрючил?” – “А вот кого!” – я говорю и включаю свет. Стоит он такой, в чем мать родила, хрен висюлькой, зенки вылупил – то на меня глянет, как я со смеху помираю, то на мою старуху, она тоже корчится, аж лохматка трясется, – посерел, позеленел, волосы на себе дерет, заорал благим матом да такую истерику нам закатил – водой отливать пришлось, чтоб очухался… Мы с женой еще долго этот финт вспоминали, всем соседям рассказали, они тоже надрывали животики. А жилец в конце концов от нас съехал, не выдержал – весь квартал над ним насмехался…

Значит, так: когда приехали меня выкапывать, я как раз играл в белот с корешем-бошем, мы с ним тут рядышком лежали. Ведь надо ж – этот самый бош меня и прикончил штыком, а я, прежде чем сдохнуть, успел всадить в него свой. Мы уж тут извинялись-извинялись друг перед другом… Обсуждали, как такое получилось. Кишки друг у друга скорбно разглядывали. Вежливыми словами обменивались. Недоразумение вышло, что поделаешь! Ну и сдружились в конце концов из-за этой истории… как-никак вместе кровь проливали – считай, породнились.

И на тебе, получаем однажды письмо: “Я их друг. Их убило вчера на рассвете. Обоих разом. Красивый был рассвет. Совсем как у нас в Пьерраше. Небо красное, желтое, фиолетовое. Была атака, мы вылезли из окопов, и их убило. Разом. Обоих. Знаете, что такое атака? Это когда вы вылезаете из окопа, бежите, кричите и вас убивают. А я их друг, вот и пишу вам. Они мне про вас говорили – как они своих мамашек любят. Вот я вам и пишу, а у меня-то самого мамашки нету. В них граната попала. Прямое попадание. Сам видел – я-то сзади был. А они впереди. Потом вдруг как бабахнет – и уже их нет. Пустое место и воронка, а их самих там нету, я смотрел. Но кто в них бросил, я его увидел. Белобрысый такой. И я его догнал. И подцепил штыком. Всадил ему в кишки. А он так на меня посмотрел, вроде как удивился… Поерзал на штыке чуток. Сказал “ма-ма”… И больше ничего – и помер. Мне легче стало, вам, наверно, тоже полегчает – знать, что я его штыком… всадил в кишки… а он так посмотрел, вроде как удивился… сказал “ма-ма”… поерзал на штыке и помер. Такой белобрысый. Все почему-то перед смертью зовут маму. Вот у меня нет матери. Я сирота, коров в деревне пас, а стану помирать, так тоже небось маму позову. Может, легче от этого. Не знаю. Сам я из Пьерраша, это на юге, там у нас есть речка, называется Бриетта. А деньги, что вы им прислали, я себе оставил – они мне ровно столько задолжали, вот теперь в расчете. Красивый был рассвет… ”

За поворотом подземного хода забрезжил огонек. Появилась женщина со свечой в руке. Ей могло быть лет двадцать или тридцать, а то и все пятьдесят, но не больше шестидесяти. Лицо мертвенно-бледное, без всякого выражения. Две пряди белесых волос свисали на глаза, застывшие словно бы от удивления, язычок свечного пламени придавал им стеклянный блеск. На женщине был засаленный халат такого же грязно-соломенного цвета, что и волосы. Видать, потому она его и выбрала. Незапахнутые полы халата выставляли напоказ жеваную комбинацию, еле прикрывающую плоские, обвислые, похожие на пустые мешочки груди, и бледные, тощие, корявые коленки. Свободной рукой она прижимала к себе девочку, до странности на нее похожую: те же белесые пряди, то же невыразительное лицо с ошарашенной гримасой полузадушенной курицы в затянувшейся агонии, те же глаза навыкате. Такой же, как у матери, засаленный халат, такая же жеваная комбинашка, грудей еще нет, зато коленки точно такие же: до жути бледные, тощие и корявые. Тоненькими, как спички, ручками, девочка обхватила материнскую шею, и вот так, крепко-крепко прижавшись друг к другу, точно перепуганные, загнанные дикие зверьки, они предстали перед Тюлипом. – Пойдешь со мной? <...> Свеча в ее руке дрожала. – Не-ет! – выдавил из себя Тюлип. – Скажи: пойдешь со мной, дорогуша? – быстро прошептала девочка на ухо матери. – Надо им всем говорить “дорогуша”. Скорей подействует. – Пойдешь со мной, дорогуша? – послушно повторила женщина. У них и голоса были похожи. Только по движению губ и угадаешь, которая говорит. – Нет, нет! – упирался Тюлип. – Скажи, что у тебя есть мягкие подушки! – лихорадочно нашептывала девочка. – Скажи, что с тобой все можно. – У меня есть мягкие подушки. Со мной все можно. – Нет… нет, – лепетал Тюлип. Он уперся спиной в ледяную стенку – стоп. Свеча в руке у женщины дрожала все сильнее, отчего кругом плясали юркие тени. – Давай, покажи ему что-нибудь скорее! – закричала девочка. – Скорее! Он уйдет! – Гляди! – сказала женщина, задирая юбки. – Фэ-э… – поморщился Тюлип. – Подставь ему зад, да отклячь посильнее! – вопила девчонка. – На! – Не опуская юбки, женщина неуклюже повернулась задом. – Улыбнись, да пошире! – Вот! – Женщина снова развернулась и скорчила жуткую гримасу. – На помощь! – завопил Тюлип и с воем рванул со всех ног мимо кошмарной парочки и дальше, дальше… – Стойте, месье, стойте! – крикнула девочка и попыталась ухватить его на бегу. – Может, я вам больше понравлюсь? Может, со мной пойдете? Может… Месье! Месье! Слишком поздно, ушел… Вот тебе, дура! Тюлип услышал звук пощечины и подавленный стон. – Ду-ра! Бестолочь! – бесилась девчонка. – Упустила его! Не смогла удержать! На тебя уже никто, даже мертвец не польстится! Крыса и та сбежит! Ушел… Ну, что мы будем завтра есть? – Знай я, что и на том свете будет то же самое, – плачущим голосом сказала женщина, – не стала бы умирать. Не открыла бы газ! – Ушел, он ушел! – причитала девочка. – Вот ду-ра! Вскоре голоса смолкли. Тюлип долго бежал, потом шел шагом и наконец остановился, еле переводя дух. Пот лил с него градом. Он утер его дрожащей рукой. И даже попробовал пошутить: – Никогда не сказал бы, что эта шлюха мертва! Право слово! Еще немного – и поцеловал бы ее в губки! Он зашелся судорожным смехом.