Вино мертвецов

Так-то ничего особенного в нем вроде бы и не было. Не считая того, что его не устраивали обычные женщины, из плоти и крови… этакие сисястые… упругие… горячие, черт побери! Нет! Его от таких воротило: “Рыхлые! Мокрые! Слюнявые! Дрыгаются! Тараторят! Вечно им что-то надо! Фу!” Ему подавай в постель какую-нибудь Победу с факелом, Республику, Фемиду, карающую преступление… что-нибудь такое, выдающееся! Аллегорическое! Однажды, помнится, он пытался завести шуры-муры с крупом лошади маршала Нея… ну, что на площади Березины… Шестеро суток каталажки огреб за такое покушение.

– Но это еще не все! Куда там! Все только началось! Революции ей показалось мало. Она вошла во вкус! Повадилась являться по утрам полуголая и размалеванная, как шлюха, чтоб его раззадорить. И пристает к нему: “Хочу землетрясение! Настоящее! Сильное! Обалденное! Какого еще не бывало! Самое потрясное землетрясение! Ты ведь устроишь, милый? Подаришь своей маленькой пусечке всего одно землетрясеньице?”
– Позор! – угрюмо возмутилась коротышка.
– Ну да! А старик-то себе бороду двумя руками рвет да скулит по-собачьи: “Не могу, моя пусечка, птенчик мой, не могу! И так уж я себе испортил репутацию! Меня все презирают! Ненавидят! Ругают с утра до ночи! Никто, кроме священников – и то! – меня не уважает! Даже имя мое проклинают! Все! Все люди на свете! И правильно делают! Им, бедным, от меня одни несчастья! Сплошные гадости! То смерть, то голод! За что им все это, Фифи, мой птенчик! Вспомни хоть революцию на той неделе! Ты захотела – ты ее и получила! А наводнение! Погибла вся деревня! Пятьсот человек утонуло! И это не считая женщин и детей! А то крушение поездов… все в кровавое месиво!” А она: “Это было давно! Хочу еще! Хочу землетрясение! Большое! Грандиозное! Сильнейшее!” – и ножкой топает.
– Бывают же такие женщины, – проскрежетала коротышка, укоризненно качая головой. – Позор!
– Ну да. Тогда она его обозвала старым хреном, который, дескать, ничего уже не может, а он взъярился и устроил в Азии землетрясение – пятьдесят тысяч жертв – да эпидемию чумы послал, которую она два месяца выпрашивала. Он ей ни в чем, дорогая, ни в чем не отказывает! Неловко говорить, но стоит ей назвать его “своей сладенькой трубочкой с кремом”, как он готов сотворить что угодно!
– По-зор! – отчеканила коротышка.
– Да! А потом ему стыдно, его мучит совесть, он напивается, чтобы забыться, велит монахам дрочить себя по-скотски, не спит ночами и рыдает. Прямо ест себя поедом, из-за того что причинил столько зла почти незнакомым людям. Ведь он, по сути, добрый старикан! Только ослаб… одряхлел… притомился… Э-хе-хе… Ему бы хорошую, порядочную женщину, чтобы она о нем заботилась, а не эту шалаву бесстыжую!
– Э-хе-хе… – согласно подхватила коротышка.

У моей жены был постоялец. <...> Он жил в комнате напротив другой, которую снимала одна потаскушка, девка с панели. <...> Но девчонка при этом славная. Платила исправно. А деньги не пахнут. Вернее, пахнут… И недурственно, хи-хи! Так что жена помалкивала и только требовала, чтобы “девица, как приходит, хорошенько вытирала ноги”. Ну, ноги она вытирала хорошенько, и супружница моя была довольна. А рядом с ее комнатой была наша с женушкой спальня. Ну и вот, однажды ночью этот квартирант задумал подкатиться к цыпочке да чуток с ней позабавиться. Но ошибся дверью, бедняга, и ввалился к нам. Я не спал, лежу себе и вдруг слышу – кто-то крадется по-волчьи мимо моей кровати и – плюх! – ныряет в женину койку! Да ну нашептывать всякие нежные словечки. Я понял, что он промахнулся, но молчу… потеха! Затаился и слушаю, как он там крякает и пукает в любовном пылу. “О-о! – стонет. – Милая! Ого-го!” И старуха моя ему вторит: “О-о! Милый! Ого-го! Вот это, – говорит, – я понимаю, любовь! Слушай, Тото, да бери пример, старый ты хрыч!” А надо вам сказать, моя супружница, хоть ей пошел седьмой десяток, пердит как из пушки, ей-ей! Прям канонада! В общем, они наяривают вовсю, а я слушаю и про себя ухмыляюсь: то-то рожу он скроит, когда увидит, какая промашка вышла! Ну, возня все тише, стихает совсем, он вздыхает: “Мими, дорогая!” А жена ему спокойненько: “Я не Мими. Меня зовут Фернанда!” Красавец наш как взвоет, как вскочит с постели, как зубами заклацает! “Как так? Кого ж я дрючил?” – “А вот кого!” – я говорю и включаю свет. Стоит он такой, в чем мать родила, хрен висюлькой, зенки вылупил – то на меня глянет, как я со смеху помираю, то на мою старуху, она тоже корчится, аж лохматка трясется, – посерел, позеленел, волосы на себе дерет, заорал благим матом да такую истерику нам закатил – водой отливать пришлось, чтоб очухался… Мы с женой еще долго этот финт вспоминали, всем соседям рассказали, они тоже надрывали животики. А жилец в конце концов от нас съехал, не выдержал – весь квартал над ним насмехался…