Du côté de chez Swann

Проза Пруста как вода в бесконечной реке, скользящая мимо тебя и чем-то щемяще цепляющая.
Вальс слов, образов, в котором временами испытываешь головокружение и теряешь ориентиры, но не увлеченность и восхищение.

Картины прошлого, написанные памятью ребенка, его чистой воды взгляда-окна с присущей детям кротостью и благодарностью – художественное изделие филигранной работы, совершенно очаровательное с изумительной формой и содержанием.
Пестрый экран переживаний, в котором все сразу, все картинки, мелькающие в сознании, вызванные как внутренними чувствами, так и чисто внешним восприятием. Одни звонкие, как столкновение хрустальных частиц, другие безмолвные, прозрачные и наполненные ароматом сада. И кажется, что за ними есть еще что-то, что пока таится от тебя.
Но все они образуют единое целое, которое, тем не менее, не проходит мимо сплошным потоком, а ты видишь в нем образы, персонажи и вот перед тобой уже выстраивается круг героев, у каждого из них своя судьба, своя история, а спаяны они памятью одного человека.
Памятью человека, для которого это все в прошлом и бесплодны все попытки отыскать в окружающей действительности подобные картинки и всегда будет не хватать того ушедшего очарования.

Моё знакомство с Прустом пришлось на период, когда я переоценивала всё и вся. Сбрасывать старую шкурку - это, мягко говоря, не очень приятно. Пруст меня убил. А потом вернул к жизни. Это не книга, это самая настоящая вивисекция души и мышления. Будь у меня привычка записывать мысли, возникающие в процессе чтения, я исписала бы не один блокнот. А сколько раз я - чего греха таить - ревела белугой... об этом можно написать книгу мемуаров "Я, Пруст и рыдания в ванной". А как мне хотелось, когда Сван всё-таки женился на этой своей мадам, заламывать руки и кричать: "Марсель, вы негодяй! Как вы могли?" Потом остыла, подумала, что так оно и бывает, на самом-то деле.
Марсель, вы гений.

Есть работы, ради которых необходимо отбросить все предрассудки и боязнь быть непонятым, стряхнуть с себя суматошный XXI век и начать говорить о них так, как они этого заслуживают. Детально, академично, осторожно. Безусловно к таким вещам относится первый роман семитомной эпопеи Марселя Пруста. Итак, рецензия классики такая, каковой она должна быть.

I. Композиционная структура и темпоральность

"В сторону Свана" открывает семитомную эпопею Пруста радикальным разрывом с традиционными принципами романной композиции. Произведение состоит из четырех неравных частей: "Combray I" (увертюра), "Combray II", "Un amour de Swann" и "Nom de pays: le nom", причем только третья часть написана от третьего лица, создавая эффект текста в тексте.

Открывающая фраза романа — "Longtemps, je me suis couché de bonne heure" ("Давно уже я стал ложиться рано. ") — немедленно погружает читателя в темпоральную амбивалентность. Рассказчик находится в состоянии полусна, где границы между прошлым и настоящим, сновидением и реальностью размыты. Это не просто стилистический прием, но фундаментальный принцип организации всего текста: время у Пруста не линейно, а концентрично, память существует не в хронологической последовательности, но в системе непроизвольных ассоциаций.

Знаменитый эпизод с мадленкой в конце "Combray I" служит не просто поворотным моментом, но методологическим манифестом: произвольная память интеллекта бессильна вернуть прошлое, лишь непроизвольная память чувств способна воскресить утраченное время. Вкус пирожного, обмакнутого в липовый чай, внезапно возвращает Комбре — не как воспоминание о городе, но как само переживание детства во всей его чувственной полноте.

II. Синтаксис и ритм прозы

Прустовское предложение представляет собой уникальное явление в мировой литературе. Его периоды могут занимать целую страницу, разворачиваясь через серии придаточных предложений, вводных конструкций и отступлений. Однако это не хаотическое нагромождение, а тщательно выстроенная архитектура мысли.

Возьмем описание вечеров в Комбре, когда мать не приходит к ребенку с поцелуем на ночь из-за присутствия гостей. Предложение движется волнами, каждая из которых углубляет эмоциональное состояние ребенка: тревога ожидания, отчаяние лишения, стыд публичности просьбы о дополнительном поцелуе. Синтаксис здесь не описывает переживание, но воспроизводит его темпоральность — растянутость мучительного ожидания и мгновенность самого поцелуя.

Характерна также прустовская техника ретардации: прежде чем назвать предмет или явление, автор создает вокруг него сложную систему ассоциаций, метафор и сравнений. Читатель не получает готовое знание, но проходит весь путь познания вместе с рассказчиком. Это превращает чтение в активный процесс со-творчества.

III. Топография как метафизика: два пути

Центральная пространственная метафора романа — два пути для прогулок из Комбре: "côté de Méséglise" (или "côté de chez Swann") и "côté de Guermantes". Для ребенка эти пути представляются абсолютно разными, несовместимыми направлениями, разделенными непреодолимой пропастью.

Путь к Свану — более короткий, равнинный, связанный с буржуазным миром семьи Сванов и боярышником, который становится для рассказчика первым эстетическим откровением. Путь Германтов — более протяженный, ведущий к замку герцогов Германтских, воплощающий аристократический мир недостижимой элегантности.

Однако эта географическая дихотомия — на самом деле метафизическая. Два пути представляют два способа существования в мире, две системы ценностей, которые кажутся ребенку взаимоисключающими. Только в последнем томе цикла выяснится, что пути сходятся — но это будет уже другое познание, разрушающее детские иллюзии.

Примечательно, что Пруст наделяет пейзажи почти человеческой субъективностью. Колокольни Мартенвиля не просто описываются, но становятся объектом эстетического созерцания, провоцирующего у ребенка первую попытку литературного творчества. Искусство рождается не из абстрактных идей, но из непосредственного чувственного опыта.

IV. "Un amour de Swann": зеркальная структура

Третья часть романа радикально отличается от первых двух использованием третьего лица и смещением временной перспективы: это события, происходившие до рождения рассказчика, известные ему лишь по рассказам. Здесь Пруст создает своего рода контрапункт: любовь Свана к Одетте де Креси предвосхищает и отражает будущую любовь рассказчика к Альбертине (в последующих томах).

Сван — эстетствующий буржуа, член Жокей-клуба, друг принца Уэльского — влюбляется в куртизанку Одетту, которая "не в его вкусе" (elle n'était pas son genre). Любовь рождается не из эстетического восхищения, но из случайности: Сван замечает, что Одетта напоминает ему Сефору с фрески Боттичелли в Сикстинской капелле. Искусство преображает реальность, делая посредственную женщину объектом страсти.

Пруст демонстрирует анатомию ревности с хирургической точностью. Сван превращается в детектива собственных страданий, выискивая доказательства измен Одетты, мучаясь от невозможности полного знания о прошлом любимой женщины. Показательна сцена, когда Сван слышит "маленькую фразу" Вентейля (petite phrase de Vinteuil) — музыкальный мотив, ставший "национальным гимном" его любви к Одетте, — и понимает, что она пережила его чувства.

Финал этой части поразителен своей горечью: когда любовь угасает, Сван с недоумением осознает: "Dire que j'ai gâché des années de ma vie, que j'ai voulu mourir... pour une femme qui ne me plaisait pas, qui n'était pas mon genre!" ("Подумать, что я потратил годы моей жизни, хотел умереть... ради женщины, которая мне не нравилась, которая не была в моем вкусе!"). Это приговор не Одетте, но самой природе любви как иллюзии.

V. Имена как заклинания: "Nom de pays: le nom"

Заключительная часть первого тома посвящена магии имен. Для ребенка географические названия — Бальбек, Венеция, Флоренция — не просто обозначения мест, но поэтические сущности, наполненные воображаемым содержанием. Имя "Guermantes" вызывает целую систему ассоциаций: средневековье, Женевьева Брабантская, витражи церкви Комбре.

Пруст показывает трагическое несоответствие между воображением и реальностью. Когда рассказчик впервые видит герцогиню Германтскую во плоти, она оказывается обычной женщиной, лишенной того ореола, которым наделило её его воображение. Это предвосхищает главную тему всего цикла: разочарование как неизбежный результат столкновения мечты и действительности.

Примечательна сцена в Елисейских Полях, где рассказчик-подросток встречает Жильберту Сван, дочь Свана и Одетты. Его влюбленность в неё — эхо любви Свана к Одетте, но усиленное эстетическим преломлением: Жильберта интересует его не сама по себе, но как дочь человека, знавшего Бергота (любимого писателя рассказчика) и обладающего фотографией собора в Бальбеке. Любовь у Пруста всегда опосредована культурой.

VI. Система персонажей: социальная стратиграфия

Пруст создает сложную социальную панораму belle époque, где каждый персонаж занимает строго определенное место в иерархии. Семья рассказчика принадлежит к высокой буржуазии: дед — отставной чиновник, отец — преуспевающий врач, близкий к правительственным кругам. Их мир регулируется строгими правилами приличия и сложной системой социальных различений.

Ключевая фигура — тетя Леония, прикованная к постели мнимой болезнью (или болезнью воображения, что для Пруста почти синонимы). Она никогда не появляется непосредственно в повествовании, но её присутствие пронизывает весь Комбре. Через неё Пруст показывает провинциальный мир, живущий по законам мелочного любопытства и ритуализованного быта.

Особое место занимают слуги — Франсуаза, кухарка, чья "народная мудрость" оказывается порой глубже рассуждений хозяев. Пруст не идеализирует низшие классы, но показывает их как носителей иной, архаической системы ценностей, где жестокость может сочетаться с преданностью, а суеверия — с практической смекалкой.

Сван занимает промежуточное положение: еврей по происхождению (хотя это упоминается вскользь), он благодаря образованию, богатству и личному обаянию вращается в высшем свете. Его трагедия в том, что мезальянс с Одеттой делает невозможным представление жены в аристократических салонах. Социальные барьеры belle époque непреодолимы даже для богатых.

VII. Метафорика и образная система

Прустовская метафора не украшение, но инструмент познания. Знаменитое сравнение церкви Комбре с "четвертым измерением" — Временем — превращает архитектуру в материализованную историю. Каждый камень, каждая деталь несут память веков, и рассказчик учится читать эти знаки.

Особенно важна флоральная образность. Боярышник на пути к Свану становится объектом почти религиозного поклонения. Рассказчик описывает белые и розовые цветы боярышника с той же тщательностью, с какой средневековый мистик описывал видения. Это не случайно: для Пруста эстетическое переживание имеет квазирелигиозный характер, искусство заменяет утраченную веру.

Цветовая гамма романа строго выдержана: Комбре погружен в сиреневые и золотистые тона, Бальбек (в воображении) — в серебристо-голубые, Венеция — в розовые. Каждое место имеет свою хроматическую ауру, которая в памяти становится неотделимой от самого места.

VIII. Философия памяти и искусства

Центральная философская проблема романа — природа памяти и её отношение к искусству. Пруст различает два типа памяти: произвольную (mémoire volontaire) — интеллектуальное воспоминание, реконструирующее прошлое, но не воскрешающее его, и непроизвольную (mémoire involontaire) — чувственное переживание, возвращающее прошлое во всей его полноте.

Эпизод с мадленкой — манифест непроизвольной памяти. Вкусовое ощущение внезапно и помимо воли открывает доступ к прошлому, которое казалось безвозвратно утраченным. Но важно понимать: это не просто воспоминание о Комбре, но само Комбре, существующее вне времени в некоем идеальном пространстве памяти.

Искусство у Пруста — способ преодоления времени. Музыкальная фраза Вентейля, картина Эльстира (в последующих томах), литература Бергота — всё это попытки запечатлеть мгновение, придать преходящему характер вечности. Рассказчик должен стать писателем не для того, чтобы создать нечто новое, но чтобы расшифровать знаки, которые мир постоянно посылает ему.

Показательна сцена с колокольнями Мартенвиля: рассказчик-ребенок, впервые пытаясь описать своё впечатление от меняющихся перспектив колоколен, делает первый шаг к литературному призванию. Искусство рождается из необходимости выразить то, что не может быть выражено обычным языком.

IX. Стилистическая революция

"В сторону Свана" совершает радикальный разрыв с реалистической традицией XIX века. Пруст отказывается от линейного сюжета, психологии характеров в духе Бальзака, чёткой причинно-следственной логики. Его интересует не действие, но рефлексия над действием, не событие, но след, оставленный событием в сознании.

Внутренний монолог у Пруста принципиально отличается от джойсовского "потока сознания": это не хаотическая запись мыслей, но тщательно организованная медитация. Даже в самых лирических пассажах сохраняется аналитическая ясность французской прозы.

Пруст создает новый тип романа — роман-медитацию, роман-исследование, где объектом изучения становится само сознание в его темпоральности. Это предвосхищает многие открытия феноменологии Гуссерля и философии времени Бергсона (хотя Пруст отрицал влияние последнего).

X. Историко-литературный контекст и влияние

Роман был завершён к 1912 году, но путь к публикации оказался тернистым. Андре Жид, читавший рукопись для NRF, отверг её, сославшись на "syntactic errors" и бесконечные отступления. Пруст вынужден был издать книгу за свой счёт у издателя Грассе в 1913 году. Через год Жид написал Прусту письмо с извинениями, признав свою ошибку одной из самых больших в своей жизни.

Первоначально роман был воспринят узким кругом ценителей. Широкое признание пришло только после присуждения Прусту Гонкуровской премии за второй том ("À l'ombre des jeunes filles en fleurs") в 1919 году.

Влияние Пруста на литературу XX века трудно переоценить. Техника непроизвольной памяти была подхвачена модернистами, от Вирджинии Вулф до Набокова. Прустовская рефлексивность стала одним из определяющих качеств современного романа. Даже писатели, полемизирующие с Прустом (как Сартр), вынуждены были учитывать его открытия.

XI. Заключение: незавершённость как принцип

"В сторону Свана" — не самостоятельное произведение, но увертюра к симфонии в семи частях. Все темы, мотивы, образы, введённые здесь, получат развитие и разрешение только в последнем томе "Обретённое время" (Le Temps retrouvé). Читатель первого тома находится в положении рассказчика-ребёнка: он обладает фрагментами, намёками, предчувствиями, но ещё не знает, как всё это складывается в целое.

Эта программная незавершённость отражает прустовскую концепцию времени: мы живём во фрагментах, мгновениях, которые только post factum, в акте художественного творчества, могут быть собраны в осмысленное целое. Литература — не отражение жизни, но её завершение, придание ей смысла, которого она сама по себе не имеет.

"В сторону Свана" остаётся одним из самых сложных и одновременно самых вознаграждающих читательских опытов в мировой литературе. Это книга, требующая не чтения, но со-существования, медленного погружения в её темпоральность. Как писал сам Пруст: "Каждый читатель, читая, читает только о себе самом".

Вот я наконец осилил первый роман из цикла. Нет, подождите-ка... ОСИЛИЛ! Именно так - с большой буквы - и только! Продолжу ли читать дальше? Определённо да, но точно не скоро.
Наверняка, к Прусту приходят в основном подготовленные читающие, познавшие и самый грязный андеграунд, и великолепную возвышенную классику. Именно читающие, а не читатели. Те, для кого чтение букв переросло во что-то большее, нежели хобби "занять вечерок".
Скажу сразу - вещь эта величественная для тех, кто в высшей степени наслаждается сложными структурами предложений или же просто любит слова.
Книга учит терпеливости, ибо спешливость читателя ни к чему не приведёт, да и какой тогда вообще смысл открывать для себя Пруста?

Всю дорогу меня занимало описание всего: будто бы сами мысли крутятся в моей голове.

У каждого из нас всё когда-то случается впервые. Я тут не исключение. Но в силу солидного возраста такие моменты со мной происходят всё реже и реже. Тем более они сейчас для меня так ценны!

И вот очередное «впервые» произошло у меня благодаря роману Марселя Пруста «В сторону Свана», первым из семи романов цикла «В поисках потерянного времени».

Впервые я наслаждался огромным по величине текстом вообще без привязки к сюжетной линии, читал и получал удовольствие от каждого слова, вообще не заботясь о том, что с героями произойдет дальше, сколько всё будет длиться, каков будет итог и какие можно будет сделать в итоге выводы.

Я просто внимал богатству текста, мастерству художника, словесным мазкам литераторской кисти, удивительному аромату и обаянию, исходивших со страниц этой волшебной книги. Книга-картина, книга-симфония, книга-духи. Главная ассоциация, возникшая при чтении — ассоциация с прелестной французской живописью: пейзажи, люди, облака, листья, что-то в духе Ренуара или Моне.

Сюжет, конечно же, есть, он значим, но неспешен, полноводен, как широкая река, он, по-видимому, рассчитан на все семь томов, поэтому ни автору, ни читателю здесь торопиться не следует. Линия взаимоотношений Свана и Одетты заслуживает особого внимания, она изложена так подробно, так точно и тонко, что во время чтения мне казалось, что Сван — это сам я, что он в меня вселился со всем беспокойством, пылкостью, восторженностью, гордостью, ревностью, отчаянием, позором, со всей гаммой эмоций, которые нам вместе досталось пережить в книге. Более я ни слова не скажу о фабуле, потому что она попросту заслонена прочими достоинствами книги.

Весь текст наполнен гармонией и красотой. Красота фантазии, красота пейзажа, красота слова, красота образов.

Удивительная изысканность, чувствительность в любых описаниях — будь то описания природы, людей, настроения, чувств, взаимоотношений. Говоря современным языком «цифры»: очень высокий битрейт! Не каждая аппаратура (читай — мозг) сможет переварить и прочувствовать этот битрейт. Уверен, что двадцать-тридцать лет назад моя аппаратура не выдержала бы, скорее всего предохранители бы сгорели и книгу пришлось отложить. Что ж, значит годы работы над саморазвитием не прошли даром, горжусь! Желаю всем постепенно натренировать свою аппаратуру и суметь не только выдержать, но и насладиться столь высокого разрешения контентом.

После начала чтения «В сторону Свана» отпало резонное беспокойство, как я смогу осилить семь больших книг («В поисках утраченного времени» - одно из самых объемных литературных произведений современности). Смогу и буду наслаждаться в продолжении действия всех последующих шести томов!

И — о, ужас — тут ещё свершилось крушение моих иллюзий по поводу того, что только русская классика может стоять на пьедестале высоконравственной и виртуозной литературы. Был уверен, что, в частности, Достоевскому не может быть равных в богатстве отображения человеческой души, чувств и взаимоотношений. И вот сейчас Пруст мою долголетнюю уверенность поколебал и даже, пожалуй, разрушил. Нет, он не превзошёл могущества Достоевского в моём восприятии, но неожиданно стал фигурой сопоставимого масштаба!

За Пруста бралась с предвкушением: люблю длинные романы с постепенным погружением и негативные отзывы меня не смущали, мол я не такая и мне обязательно должно понравиться.
"В сторону Свана" оказался для меня уж слишком неспешным и монотонным, вот вроде и интересно, есть даже развитие сюжета, но как же он тяяяяянуууулся, действительно - лучшее снотворное. Книгу с подробными описаниями и эпитетами, достаточными для красоты текста и дОлжного восприятия вполне можно было бы уместить в 120-150 стр. против нынешних 450..
Некоторые цитаты вроде:

заставляли моё сердце биться чаще от простоты и ёмкости фраз, очень красивое произведение, но слишком уж медленное.
На повестке дня стоит вопрос: читать ли остальные 6 книг цикла? И хочется узнать, что же всё-таки будет дальше, но вспоминаются вечерние зевания и начинает колоться..

"По направлению к Свану" - первый из семи томов саги "В поисках утраченного времени", одного из ключевых текстов не только французской, но и мировой литературы эпохи модерна, произведения, аналогов которому по масштабности и фудаментальности, наверное, вообще нет.

Как известно, сага задумывалась Марселем прежде всего как попытка провести максимально глубокий анализ собственной психики, познать и понять свою собственную личность. Именно поэтому в книге в общем-то практически отсутствует чёткая сюжетная линия, а основной используемый автором литературный приём - поток сознания.

"По направлению к Свану" состоит из трёх частей, первая и третья из которых представляют собой воспоминания Марселя о собственном детстве, о наиболее сильно повлиявших на него моментах и впечатлениях. Вторая часть ("Любовь Свана") - не что иное, как попытка проанализировать такое чувство, как влюблённость: как она возникает, как меняет всё мировосприятие человека, как развивается и как умирает. По сути, "Любовь Свана" вполне может читаться, как отдельное самодостаточное произведение.

Безусловно, кому-то книга может показаться скучной и сложной, и уж точно её нельзя читать быстро и набегу. Тут необходимо настроиться, выделить время на чтение лучше всего в уютной спокойной обстановке, располагающей к вдумчивому путешествию в глубины сознания и памяти, не только автора, но и своей собственной, потому что в процессе чтения невольно начинаешь проводить какие-то параллели со своей жизнью, углубляться в собственные воспоминания и переживания...

"Утраченное время" - это совсем не философский трактат, а живое художественное произведение, написанное очень ярким, образным и красочным языком. Думаю, не ошибусь, назвав эту книгу одной из лучших в истории человечества, прочитать которую хоть раз в жизни должен каждый.

Пруст, вы ужасно сложны для меня, но как же вы оказались у меня в wish-листе? Первое, что приходит на ум, опросник Пруста, которым похож на детские анкеты из моего детства. Как же интересно наблюдать за изменением предпочтений в разные годы своего бытия. А во-вторых, недавно рассматривая книжную полку, нашла купленную в 2005 г. книгу Фредерик Бегбедер - Лучшие книги XX века. Последняя опись перед распродажей , где Пруст, соотечественник Бегбедера, на №2 месте по значимости, его семитомник "В поисках утраченного времени" до сих пор является одним из лидеров продаж во Франции.
И так я начала знакомство с первым томом. Первые впечатления, если переходить на метафоры, я иду в затуманенном лесу, натыкаюсь на деревья, спотыкаюсь об корни и вдруг человек, я его хватаю за грудки и пытаюсь выведать, "кто ты? расскажи мне про себя, я хочу понять тебя", но этот персонаж как-будто в забытье, что-то мямлит и я опускаю руки. Продолжаю брести и пытаюсь понять, где выход к нормальным людям.
Громоздкие фразы, в-себе-копание, зацикленность, все это представляется мне многочасовым бредом в голове Пруста. Ощущения, что он находился депрессивном состоянии и пытался вести дневник. Ведь если залезть к человеку в голову (точнее каким-то образом считать мысли человека), это будет примерно такой же поток сознания, вылитый в книгу.
Наверное, мое отношение к произведению вызвано антитипатией к Свану, его роман, вытекающий из принужденной, от нечего делания любви с последующей ревностью до безумия.
Французы-писатели вообще падки на выискивания новых форм в романе, и этот роман несмотря на мою оценку, заслуживает внимание.
Если обратиться к эссе Бегбедера об этом романе, он замечательно отметил, что "Если вдуматься, именно ХХ век ускорил бег времени, все сделал мгновенно преходящим, и Пруст неосознанно, но безошибочно, как и положено настоящему гению, угадал это свойство. Сегодня долг каждого писателя состоит в том, чтобы помочь нам отыскать время, разрушенное нашим веком, ибо "подлинные райские кущи - это те, которые мы утратили".
Посредством этого романа автор пытался обрести время...
А может рискнуть Марсель Пруст - Под сенью девушек в цвету , не просто так же дали Гонкуровскую премию?

Чем хорош модернизм его французского основоположника Марселя Пруста - это его приторностью, красотой и большим, грустным, меланхоличным режущим по стеклу смыслом и слогом. И как любое подобное произведение, эта книга разделена на несколько частей, которые представляют единый, но раздробленный ребус, пронизывающий абсолютно все проблемы героев, мотивов их судеб - всех потоков сознания замысловатого французского классика. Основные тема: одиночество, любовь, детство и юность, мальчишество Марселя Пруста и семейство Сваннов, расположенных поблизости. Любовь главного героя и параллельно Сванна. История его своеобразной жены, которая всем своим существом символизирует порок и естество падшей, но очень желанной до сих пор женщины. Вкус еды, питья и запах Булонского леса добавляют много ярких, насыщенных и естественных красок и в наше повестование. А извращенность ума и порочность взаимоотношений создают остроту положений, которые болезненно душат души и мысли разных, но близких друг другу героев. Болезненное влечение одних персонажей еще больше увеличивают влечение других к их ярким желанным персонам, и главные любовные линии в романе отчетливо прорисовываются. Вся боль, одиночество и страдания назревают и изначально имеют свои корни из детства. Это одновременно и тоска по былому, и настольгия, и восприятие прошлого через призму теперешнего настоящего, и не смотря на сторону Свана все лица и образы оказываются совершенно иными. Марсель Пруст показывает не просто каждый харктер, а иллюстрирует все изменения самого отношения его всегда главного "Я" персонажа, которые в связи с психологическими и физиологическими изменениями никогда уже не будут другими.

Роман очень цельный и эмоциональный. Герой дебютного романа цикла "В поисках утраченного времени" переживает самое настоящее, но порой не совсем естественное взросление. В этом жизненном периоде много любви, солнца, детства и приятных с одной стороны, а с другой неприятных, но важных открытий. Ностальгия по отрочеству, по саду, по ту сторону Сванна, а единственная любовь Сванна настолько точно и живо описана ( вся психология сложных любовных отношений), что это не может не повлиять на влюбленность Марселя в их капризную и очень живую, хоть и мимолетную дочь.
Первая несчастная, но настоящая любовь на страницах прозы Марселя Пруста.

Роман замечательный, пронзительный и философский. В нем можно найти много настоящих, действительных, человеческих мыслей, мотивацию которых Пруст показывает в каждой строчке своего местами нудноватого, но очень глубокого текста. И любое это слово здесь покажется очень восторженным и банальным, но только психология вывернутых наизнанку и обнародованных на суд публики человеческих отношений Марселем Прустом обнажит все замысловатые головные покровы и прольет свет на загадочность любой человеческой сущности. Работа мозга будет весьмазанимательной, а красивый слог нового и более полного перевода ( Рекомендую!) Е.В. Баенвской позволит по-настоящему насладиться изысканным слогом великого классика и философа начала 20 века Марселя Пруста.

С большим удовольствием прочитал "В сторону Свана" ( интересно, что я нашел два объяснения названию произведения -с одной стороны начальный отрывок первой части произведения:

Неслучайно отдельная куда более поздняя часть будет посвящена "Германт". С другой стороны, в финальной третьей части романа главного героя Пруста постоянно влечет в сторону г-жи Сванна и эта его последняя связь и настольгия по безвозмездно ушедшему прошлому, в котором он так снова хочет оказаться. Именно поэтому он в первой части романа так проникновенно вспоминает жизнь в "Комбре".
Этот момент и настроение повествования так же объясняет основной мотив книги - эмоции любви и влечения к женщине во всех ее проявлениях, что довольно пародоксально звучит, если взять во внимание, что сам Марсель Пруст был гомосексуалист. И если у того же Оскара Уайльда, на мой взгляд, эта странная тяга к своему полу более ярко выраженная и однозначно прослеживается, то Пруст здесь выступает как такой своеобразный философ-теоретик, хотя тема однополой женской любви в романе тоже присутствует. Это бесконечно вечная тема "лесбоса" в жизненном пути Пруста, которая сильно отражена в романе "Пленница", который я так же читал в прошлом году, возможно так же выбрана неслучайно, хотя однополая связь с мужской стороны так же упоминается в романе "Пленница", что в любом случае появляется на страницах цикла Пруста отнюдь неслучайно. Отследить же полный любовный и жизненный опыт Марселя Пруста можно только дочитав "В поисках утраченного времени" от корки до корки. Интересно читать прозу Пруста ровно раз в год. Интересно осознавать и отслеживать, как меняется к его прозе и философии у меня отношение. Красивая, умная и порой неоднозначная проза. Навевает разные и интересные мысли. Буду продолжать знакомиться с его поисками утраченного времени и дальше. интересно отследить всего его весьма извилистый и увлекательный путь.

Есть такой фрукт - маракуйя - с плотной кожицей снаружи, и с мякотью и мягкими косточками внутри. Когда маракуйю хотят съесть, ее аккуратно, чтоб не вытек сок, разрезают на две половины, и едят мякоть ложкой как из горшочка. У нее, я слышал, вкус с кислинкой, приятно хрустящие на зубах косточки и яркий тропический аромат. Именно ради аромата маракуйю надо обязательно попробовать: увидеть песчаный пляж расходящийся далеко в обе стороны, пальмы почти у моря, ослепительно яркое солнце и парус яхты на горизонте - это остановившееся время в раю.

Я не пробовал маракуйю, я все сочинил про нее, но я пробовал лимон. Вы тоже скорее всего пробовали, и сможете прямо сейчас живо представить как делите его пополам острым ножом: ни одна капля сока не остается на разделочной доске; как берете одну половинку, посыпаете чуть-чуть сахаром, впиваетесь зубами и высасываете из нее лимонный сок.

Вероятно, сейчас у вас слегка повысилось слюноотделение, и значит условные рефлексы сработали.

Книга "В сторону Сванна" подобна описанию фрукта для читателя. Он может быть знаком ему как лимон :если у читателя когда-то была болезненная влюбленность, идея фикс по какой-нибудь бабе (а лучше не единожды, а раза два или три, чтоб ощущения закрепились). Тогда читатель увидит в героях свои черты и свои переживания, вспомнит безнадежность положения. Или читатель никогда не пробовал этот фрукт, он ему не знаком, рефлексы не выработаны, то есть он просто тихо и мирно кого-то любит. И тогда боюсь читатель ничего не почувствует, а прочтет лишь пустой филигранный текст.

"В сторону Сванна" резко избирательная книга. Возможно, она и не для женщин, поскольку женщины практичны и справляются со своими навязчивыми идеями, если те ненароком появляются. Книга не трогает пока читаешь про ее героев. Она трогает когда ее читаешь про себя и когда становится нестерпимо стыдно или обидно. Пруст практически прямо предлагает читателю, посмотреть на себя как на мазохиста.

Пруст очень словоохотлив. Поэтому я читал "В сторону Сванна" и иногда злился. Не на полную катушку конечно, а так, слегонца. Психовал, и думал, что пожалуй нет такого читателя, кто читая "В сторону Свана" не психанул хотя бы разок, ведь помимо прочего Пруст крайне непостоянен. По нему плывешь и плывешь как в тумане, не видя ни того что ожидает впереди, ни того что осталось сзади. Потом происходит момент просветления, и каждое слово, каждая мысль, составленые из них, становятся вдруг понятны, начинает казаться, что наконец-то приспособился к Прусту. А через несколько минут все рушится, от уверенности не остается и следа. И снова наползает туман и барахтаешься, бестолку перечитывая предложения.

*
Хотел поздравить себя с почином, а чет не воодушевлен. Думаю а не довольствоваться ли краткими содержаниями остальных томов)