The Line of Beauty

Хм… — промычал Барри, в свое время публично лишивший наследства своего сына Квентина — безо всякой вины, из принципа, «чтобы понял, какой ценой деньги достаются». — Что ж, я с самого начала понял, что ему доверять нельзя. Теперь-то могу сказать вам без обиняков, таких людишек я наизусть знаю. Помалкивает, улыбается, а в душе считает себя умнее всех. Помню, как-то у вас за ужином, несколько лет назад, сижу я с ним рядом и думаю: а ты-то что здесь делаешь, членосос паршивый, ну разве здесь тебе место? И вот что я вам скажу: он сам это прекрасно понимал. Я на него смотрел и видел, как ему хочется сбежать наверх, к бабам!

— Ну… — протянул Джеральд, чувствуя, что обязан хоть что-то возразить, — знаете, все это время мы неплохо ладили.

— Сидит и воображает, что он лучше других! Всех нас презирает, х…сос гребаный!

Барри выругался грубо, жестко, без тени юмора, словно полагая, что матерщина удостоверит истинность его слов. Точно так же, вспомнил Ник, он матерился тогда, за ужином. И тогда, как и сейчас, Ник вздрогнул и с отвращением подумал: как это вульгарно!

— Они же все нас ненавидят, точно говорю. Сами размножаться не могут, вот и паразитируют на великодушных дурачках вроде вас. Сначала к вам вполз в доверие, потом к этим чертовым Уради. И я, знаете ли, совершенно не удивлен тем, что он сделал с вашей дочкой. Сбил с пути, заманил, использовал и выбросил, вот как это называется. Дело известное, все они так поступают.

. — Она ведь не знала, что Лео гей, верно? Помню, она говорила, что хочет увидеть его у алтаря…

— Ну что ж, он почти пришел к алтарю, — с жесткой усмешкой ответила Розмари, словно найдя наконец, на кого свалить вину — на мать. — По крайней мере, создал семью. Только с мужчиной.

— Ужасно, должно быть, узнать таким образом…

— Она так и не может в это поверить.

— Что он умер?

— Что он был геем. Это же смертный грех. — Эти два слова она произнесла с резким, почти карикатурным ямайским акцентом. — А ее сын не мог быть грешником.

— Никогда не понимал, почему это грех, — тихо проговорил Ник.

— Смертные грехи — самые страшные, — пояснила Джемма.

— Бисексуалы — это же просто кошмар. Это всем известно.

— Ну, я не думаю, что так уж всем… — сказал Ник.

— Ужас какой — знать, что твой парень никогда не будет любить тебя, и только тебя!

— Я не уверен, что это нам так необходимо, — проговорил Ник не вполне искренне: ему самому мечталось именно об этом, но он понимал, что это едва ли возможно. И не все ли равно, делить возлюбленного с женщиной или с наркотиком?

— Он говорит, что тебя любит, но у тебя еще больше, чем обычно, причин ему не доверять. — В сущности, Уани никогда не говорил, что любит его, и Ник тоже перестал говорить о любви, ибо после его признаний всякий раз наступало неловкое молчание.

— Боюсь, то, что вы говорите, вызывает у меня физическое отвращение. — И усмехнулся, видимо желая сгладить впечатление от своих слов. — Честно говоря, не понимаю, чему тут удивляться. Рано или поздно что-то подобное должно было случиться. Они это заслужили.

— У Мориса на этот счет взгляды совершенно средневековые, просто как у королевы Виктории, — прощебетала осмелевшая от этого фривольного разговора Салли.

— Я своих убеждений не стыжусь, — отчеканил сэр Морис.

— Разумеется, милый, — подхватила Салли.

— Я, кстати, тоже, — вставил Ник.

— Мне все это надоело, — приглушенно сказал Ник, сжимая плечи Уани. — Я так больше не могу. Хватит скрываться! Давай расскажем. Мне нужно хоть кому-нибудь рассказать!

— Скажешь одному — узнают все, — возразил Уани. — Это все равно что напечатать в «Телеграф».

— Да, я знаю, ты человек известный, но…

— Тебе не кажется, что, если о нас узнают, нас перестанут приглашать на такие вот вечеринки?

— Хм… а почему, собственно?

— Думаешь, Долли Кимболтон будет с тобой любезничать, если узнает, что ты «девочка»?

— Она знает… что за ерунду ты городишь!

— Думаешь, это ерунда?

— В любом случае любезничание, как ты выражаешься, с Долли Кимболтон не составляет смысла моей жизни. Я никогда не прикидывался натуралом — этим, мой милый, занимаешься только ты. Но на дворе восемьдесят шестой год. Многое изменилось.