Do Not Say We Have Nothing

Свет никогда не бывает плотен и неподвижен — и то же относится и к любви. Свет может литься во многих направлениях. Расщепляться — в его природе.

Мой родной город тут недалеко, всего несколько часов на велосипеде. Но если б вы туда приехали, учитель Воробушек, вы бы решили, что перенеслись в прошлое лет на сто, а то и того больше. Все те же лица появляются раз за разом, возвращаются в каждом поколении. Старый землепашец может переродиться соседским младенцем, богатый землевладелец — арендатором в долговом рабстве. В таких деревнях, как моя, отдельные люди умирают, но поколения и будничная жизнь вечно повторяются по кругу.

Дитя деревни не слишком склонно славить деревню.

Думаю, из фактов возможно выстроить дом — но истина внутри него может оказаться совершенно иной обителью.

Как же ты притворяешься, что не видишь
Этого острия, что пронзает тебе сердце?
Если жаждешь того, что вовне тебя,
Никогда не получишь того, что ищешь.

Даже певцы есть, которые исполняют новый репертуар: «Красный Восток», «Песня партизан» и все такое прочее. Будоражит, кто бы спорил! Даже мне, когда я это слышу, хочется чего-нибудь свергнуть. Но проходит время, и от революционной музыки начинают болеть уши. В ней нет ностальгии, нет места, чтобы людям поделиться своими печалями.

Оскорбления, что должны были уколоть ее в самое сердце, стали безвредными, как овсянка.

В те шесть недель, что шли демонстрации, она чувствовала себя в Китае как дома; она впервые поняла, каково это — смотреть на свою родину собственными глазами, через призму собственной истории, пробудиться вместе с миллионами остальных. Ей не хотелось быть обособленной тихой речушкой; быть частью океана — вот чего она желала.

Ай Мин сказала, что одиночество может переменить всю жизнь.

— Думаешь, что куда-то движешься, но вовсе нет. В себе самом можно потонуть. Вот так я себя и чувствую.

Больше всего на свете они боялись не смерти, но краткости скудной жизни.

Don’t ever try to be only a single thing, an unbroken human being. If so many people love you, can you honestly be one thing?

She felt like a stranger to herself, as if her body was in fact a giant house, but she had only ever bothered to visit one room.

You couldn’t live against the reality of the time but it was still possible to keep your private dreams, only they had to stay that way, intensely, powerfully private. You had to keep something for yourself, and to do that, you had to turn away from reality.

"Be practical, Old Sparrow! You’re not a kid anymore! I don’t see you leaping up on barricades, just falling off them!”
“Falling down is also a form of obstruction."

They had been taught, through the lessons of Chairman Mao and the ecstasy of revolution, that death could preserve a truth. But death preserved nothing, he thought. It removed the wholeness of those left behind, and the truth they once knew vanished, unrecorded, unreal, like sound dissipating.

The government must know that allegiance to the dead was a stubborn loyalty that no policy could eradicate.

Ba doesn’t even know how afraid he is, she thought. His generation has gotten so used to it, they don’t even know that fear is the primary emotion they feel.

She wanted to tell him that whatever happened, whatever they chose, one day they would have to come awake, everyone would have to stand up and confront themselves and realize that it wasn’t the Party that made them do it. One day, they would be alone with their actions.