— Ну как? Правда здесь светло? Нравится? – Юрий с гордостью показывал Алисии новую мастерскую.
Именно он предложил переоборудовать пустующее помещение рядом с «аквариумом», и я с радостью согласился. Будет лучше, если Алисия станет работать здесь, чем делить тесный кабинет арт-терапии, особенно учитывая откровенно враждебное отношение Ровены, что только создаст нам трудности. Отныне она сможет уединяться в отдельном пространстве и рисовать, когда ей заблагорассудится, без вмешательств извне.
Алисия осмотрелась. Ее мольберт с чистым холстом уже был распакован и стоял у окна – в самой светлой части помещения. На столе лежала открытая коробка с масляными красками. Видя, как Алисия шагнула к столу, Юрий обнадеживающе подмигнул мне. Он очень обрадовался идее с мастерской, и я испытывал большую благодарность за его поддержку. Юрий оказался незаменимым помощником и всеобщим любимцем (по крайней мере, пациентов).
— Удачи, дальше уж вы сами, – шепнул он мне и ушел.
Дверь захлопнулась довольно громко. Впрочем, Алисия с головой погрузилась в свой мир: склонившись над столом, она с нежной улыбкой перебирала в коробке тюбики с красками. Взяла колонковые кисти и осторожно провела по ним кончиками пальцев, словно держала в руках хрупкие цветы. Затем открыла три тюбика – прусскую лазурь, индийский желтый, красный кадмий – и, выстроив в аккуратный ряд, повернулась к чистому холсту на мольберте. Она задумчиво смотрела на него. И простояла так довольно долго. Казалось, она впала в транс, замечталась, мысленно унеслась в недоступную мне даль, сбежала, находилась явно за пределами этой маленькой комнатки. А потом внезапно пришла в себя и повернулась к столу. Выдавила на палитру немного белой краски, добавила туда немного красной. Цвета приходилось смешивать кистью, так как ее мастихин, по понятным причинам, тут же конфисковала Стефани.

— Вероятно, занятие живописью причиняет ей душевную боль, – мягко предположил я, стараясь успокоить ее, насколько это было возможно.
— Боль?
— Мастеру такого уровня наверняка тяжело заниматься творчеством, сидя в классе с другими пациентами.
— С какой стати? Потому что она особенная? Видела я ее работы: весьма посредственно. – Ровена скорчила гримасу, будто съела что-то неприятное.
И тут мне стало ясно, за что она невзлюбила Алисию: виной всему была обыкновенная зависть.
— Так может нарисовать любой, – не унималась Ровена. – Чтобы добиться на холсте фотографической реалистичности, много ума не надо. А вот попробуйте передать смысл – это куда сложнее!
Спорить о творчестве Алисии я не собирался и поэтому произнес:
— То есть вы не против, если я заберу трудную пациентку себе?
— Да ради бога, – заверила Ровена, буравя меня глазами.
— Большое спасибо. Я вам очень признателен.
Она поморщилась.
— Имейте в виду: расходные материалы будете покупать сами. Денег на масляные краски мне не выделяют!

Однако способность человека к самостоятельному переживанию эмоций напрямую зависит от того, получалось ли у его матери выполнять функцию этого самого «контейнера». Что, в свою очередь, зависит от ее собственной матери, и так далее. Если мама никогда не помогала новорожденной дочери переживать эмоции, то как последняя может научить тому, чего сама не умеет? Бедолаги, которых не научили переживать эмоции, обречены испытывать жесточайший стресс до конца жизни. Эти пугающие чувства Бион обозначил термином «безымянный ужас». Люди, страдающие от него, ищут источник эмоциональной поддержки вовне. Они любят пропустить рюмочку или затянуться косячком – чтобы снять напряжение, приглушить тревожность. Вот источник моей зависимости от марихуаны.

Термин «контейнирование» был введен британским психоаналитиком У. Бионом (1897–1979), предложившим модель «контейнер – контейнируемое». В основе этой модели лежат представления о том, что младенец направляет свои неконтролируемые эмоции (контейнируемое) на мать (контейнер), чтобы благодаря механизму проективной идентификации получить их обратно в более приемлемой и легкопереносимой для него форме. Малыш кричит, мама успокаивает плачущего ребенка. Подобная схема приемлема для описания взаимоотношений «психоаналитик – пациент».

— Вот почему я привел вас сюда. Показать место преступления.
— Преступления?
Он молча ухмылялся.
— Какого преступления, Пол?
— Которое совершил дядя Вернон. Плохой был человек. Очень плохой.
— А нельзя ли поподробнее?
— Как раз тогда он это и сделал.
— Что сделал?
— Убил Алисию.
Я уставился на Пола, не в состоянии поверить своим ушам.
— Убил Алисию?! Ничего не понимаю…
Пол указал на землю:
— Дядя Вернон стоял внизу с мамой. Он сильно выпил. Мама пыталась увести дядю в дом, но тот все звал и звал Алисию. Очень разозлился. Прямо до бешенства.
— Потому что Алисия спряталась? Но ведь это маленький ребенок, у которого только что погибла мать!
— Дядя Вернон – тот еще ублюдок. Он любил только Еву. Вот почему и сказал это.
— Что сказал? – Я начинал терять терпение. – Ничего не понимаю. Что конкретно произошло?
— Вернон завыл, что он обожает Еву и не сможет без нее жить. «Ева, девочка моя бедная… Ну почему она ушла? Почему она? Лучше б умерла Алисия!» Вот что он выкрикнул.
Я ошарашенно уставился на Пола.
— «Лучше б умерла Алисия»? Ничего себе!
— Так он и сказал.
— И Алисия это слышала?
— Конечно! А потом шепнула мне: «Он убил меня. Папа только что убил меня». Никогда не забуду ее слов!
Я молча смотрел на Пола, не в силах вымолвить ни слова. Сразу несколько звоночков раздались у меня в голове – звенели, сливались и разлетались эхом. Вот то, что я так безуспешно искал все это время! Вот он, недостающий кусок мозаики. Открытие ждало меня на крыше в Кембридже.

— Алисия когда-нибудь говорила с тобой об отце?
— Не то чтобы… Настаивала, что очень его любила и якобы у них были нормальные отношения, насколько это вообще возможно после самоубийства матери. Честно говоря, из Алисии с трудом удавалось вытянуть хотя бы пару слов. Сидит, молчит, и всё тут. Впрочем, ты и сам прекрасно знаешь, какая она.
— Видимо, не очень, в отличие от тебя, – отозвался я и тут же продолжил: – После смерти отца Алисия пыталась совершить самоубийство?
— Я бы так это не назвал…
— А как бы ты это назвал?
— Суицидальное поведение, – пояснил Кристиан. – Вряд ли Алисия всерьез намеревалась свести счеты с жизнью. Слишком нарциссическая натура, чтобы нанести себе реальный вред. Сыпанула в рот пригоршню таблеток, чтобы вызвать передозировку, – скорее напоказ. Этот жест был адресован Габриэлю. Она хотела, чтобы он постоянно уделял ей внимание. Вот уж действительно попал, бедолага! Если б не врачебная этика, я бы давно предупредил его, чтобы держался от своей жены подальше.
— Ему повезло, что ты так придерживаешься этики, – съязвил я.