Juliet

В каждой стене есть своя дверь, к каждой двери есть свой ключик. Все, что требуется, - получше присмотреться

Любовь, как писала Джианноцца, чьи первые письма вызывали у Джульетты слезы, приходит много позже и с кем-нибудь другим.

- Вы сможете бежать на этих каблуках?

• Слушайте, - сказала я, пытаясь не отставать, - я с самого начала хочу вам сказать, что не верю в силу оружия. Мне не нужны эксцессы, понятно?

• Чувствуете? Это называется пистолет. Он существует. В мире множество людей верят в силу оружия. Поэтому уж извините, если я беру это в расчет, когда хочу избежать столь немилых вам эксцессов.

–Да тебе шестнадцати нет!
–Ровно шестнадцать. Но кто считает лепестки увядшей розы?
–Когда мы поженимся, – шептал Ромео, торопясь перецеловать кончики ее пальцев, – я полью тебя, положу на мою постель и пересчитаю и пересчитаю их все.
Джульетта попыталась нахмуриться:
–А как насчет шипов? Вдруг я тебя уколю и испорчу все блаженство?
–Доверься мне, и удовольствие намного превзойдет боль.

– Пожалуйста, – настаивал Умберто. – Девочки никому не расскажут, клянусь тебе!
Кокко поморщился и сказал на скверном английском:
– Девочки всегда болтают. Языками мах-мах-мах.

– Я чуть не надорвалась, пока открыла ворота, – рассказывала сестрица. – Приржавело там всё одно к другому, а уж входная дверь!.. Можешь представить, что сюда никто двадцать лет не входил и не заявлял права на эту собственность?
– Это же Италия, – пожала я плечами. – Двадцать лет здесь не срок, сто лет – не проблема. Как может быть иначе, если каждый окружен бессмертными духами? Чистая удача, что нам позволили задержаться на этом свете, делая вид, что мы живые люди.

– Я до сих пор помню день, – добавил он, – когда мы узнали об аварии. Мне было тринадцать, но я глубоко переживал случившееся и особенно жалел малышку по имени Джульетта. Конечно, я всегда знал, что меня зовут Ромео, но никогда прежде не думал о Джульетте. А после этого случая я начал о ней думать и понял, что очень странно быть Ромео, когда в мире нет Джульетты. Странно и одиноко.

– Какая хищная птица, – сказала я, показывая на фонтан. – Кто это, орёл?
– Да, орёл, по-итальянски «аквила». Этот фонтан – наш… ну как же это… – Малена закусила нижнюю губу, вспоминая слово. – Фонте баттесимале… крестильный фонтан, вот как! Сюда мы приносим наших младенцев, чтобы они стали аквилини, орлятами.

Но я не философ, а погода громко шептала, что в такой час лишь бешеные собаки и англичане рискуют находиться на солнцепёке.

– Скажите, что мы справимся сами!
– С чем? – заинтересовался маэстро Амброджио.
– С гробом! – ответил кто-то другой. – С телом мёртвого звонаря! Смотрите сами!
– Боюсь, вы ошиблись домом, – сказал маэстро. – Я это не заказывал.

В тишине отчетливо послышался тихий скрип крышки гроба – его обладательница пыталась украдкой рассмотреть своего храброго спасителя. Брат Лоренцо поспешно уселся сверху, чтобы ей помешать. Чутье подсказывало ему, что эти двое молодых людей не должны знать друг друга.

Местный погост оказался уютным сонным оазисом, разительно отличавшимся от других кладбищ, где мне доводилось бывать. Это был лабиринт белых, отдельно стоящих стен без крыши, сверху донизу покрытых мозаикой ниш для захоронений. Сплошные имена, даты и фотографии упокоившихся за мраморными плитами и медные кольца, державшие вместо выбывшего из строя хозяина цветы, принесённые посетителями.

К горю примешивалось что-то другое, не дававшее мне покоя. Мучили ли меня плохие предчувствия? Нет, предчувствия подсказывают, что впереди ждёт что-то плохое. Я же не находила себе места, потому что не знала, ждёт меня хоть что-нибудь или нет.