Earth

И подумать только, что он был так доволен в день, когда бросил военную службу после итальянской кампании, как он радовался тогда, что может снять саблю и больше не убивать людей! И вот с тех пор он жил среди отвратительных дрязг, среди дикарей. У него было скверно на душе уже с момента женитьбы; а теперь оказывается, что эти дикари к тому же воруют, убивают! Настоящие волки, выпущенные на огромную мирную равнину!

Повсюду одно и то же - деньги и женщины. От этого умирали, этим жили

Отец, когда-то очень крепкий, дожив до семидесяти лет, съежился и высох, изнуренный тяжелой работой и страстью к вожделенной земле, которая теперь, казалось, влекла его к себе, властно пригибая книзу.

Земля! Да разве она вообще существует, твоя земля? Она моя, она твоя, она ничья. Она приходит, уходит, прибавляется, убавляется, больше всего убавляется.

Сперва на больших бурых квадратах пашен пробивались едва заметные зеленоватые всходы, потом их нежный оттенок становится ярче, превращая поля в зелёный, почти всюду одноцветный бархат. Затем всходы становились выше и гуще, каждое растение принимало свою собственную окраску, и можно было издалека различить желтовато-зелёную пшеницу, голубовато-зелёный овёс, серовато-зелёную рожь, бесконечные полосы во все стороны уходивших хлебов, среди которых сверкали ярко-красными пятнами посевы клевера.

Скачущая галопом буря быстро удалялась.

Повсюду одно и то же - деньги и женщины. От этого умирали, этим жили. Не удивительно, если в этом же причина его несчастий

Да, да, спаленные и стертые с лица земли города, опустошенные деревни, невозделанные поля, заросшие бурьяном, и кровь, целые потоки крови, - все это для того, чтобы земля могла дать хлеб тем людям, что родятся после нас!

Он вспомнил, как она сказала "Папа на коленях будет просить, чтобы мы приняли его обратно". Эта фраза как топором разрубила все связывавшие их узы. Нет! Нет! Лучше умереть с голода, ночевать под забором, чем видеть, как она торжествует с надменным видом женщины, которой не в чем себя упрекнуть

Может ли все идти, как нужно, когда на земле столько потаскух и мошенников? Надоели мы ей, честное слово!

Если мужик будет продавать хлеб с выгодой для себя, рабочий подохнет с голоду. А когда рабочий будет сыт, подохнет крестьянин... Что же остается делать? Пожирать друг друга?

Широко раскрыв глаза, они смотрели на старого желтого кота, исхудавшего, облезлого и жалкого - кота, который спал на всех постелях публичного дома на Еврейской улице и которого ласкали руки пяти-шести поколений женщин. В течение долгого времени он был любимым котом, завсегдатаем гостиной и отдельных номеров, лизал остатки помады, пил воду из туалетной посуды, присутствовал при всем там происходившем в качестве безмолвного мечтателя и видел многое своими суженными зрачками с золотистым ободком.

Полвека всё трепетало перед ним: жена, дети, скот. В его руках было богатство, и оно делало его всесильным.

Он едва ковылял, опираясь на две палки. Обросший длинной и грязной седой бородой, в жалких обносках, доставшихся ему от сына, запущенный и страшный, он напоминал одного из тех старых бродяг, которых сторонятся прохожие. И в глубине этого падения жадно цеплялся за жизнь только зверь, живущий в человеке.

— Не я ли тебе твердила, что только дурак и трус отказываются от своей земли?.. Что ж, тем лучше! Все сбылось, как я говорила. Сволочные дети твои выгнали тебя, ты шатаешься ночью, как нищий, у которого даже камня своего нет, чтобы преклонить голову! Ступай, выпрашивай себе ночлег у тех, кто тебя обобрал.

У женщин свои привычки: ни одна не согласится, чтобы ее венчали или хоронили без священника. Да и мужчины иногда ходили в церковь, по большим праздникам, например, ходили потому, что все ходят. Словом, священники были всегда, и сколько над ними ни смейся, а без священника невозможно.

Старик потерял сон. Земля, к которой его отец и дед стремились с такой страстью и которой завладели с таким трудом! Принадлежавшая им земля, которую оберегали ревниво, как женщину! Теперь ее дробят на кусочки, она обесценивается, переходит в чужие руки, к соседу, и притом за бесценок! Он дрожал от бешенства, сердце его разрывалось от боли, и он рыдал, как ребенок.