Хрустальный кубок, или Стеклодувы

– Я пережила свое время, – говорила Эдме. – Меня надо было отправить на гильотину вместе с Робеспьером и Сен-Жюстом, или же мне следовало погибнуть, защищая их идеалы на улицах Парижа. Все, что было после, испорчено и прогнило.

Сен-Кристоф мог превратиться в Рабриан, мадам Бюссон – в гражданку Бюссон, короли, королевы и принцы могли отправиться на гильотину, и вся жизнь в стране измениться, а моя матушка оставалась верной своему вневременному миру.

Слухи, верные или ложные, раскрыли, обнажили, подняли на поверхность то, что прежде было скрыто, таилось в глубине, – наши страхи и надежды, которые отныне будут составлять часть нашей повседневной жизни.

Здесь, в провинции, каждый прочно сидит на своем месте, а те новые предприятия, которые то и дело возникают в Париже, сплошь и рядом оканчиваются ничем.

Из друзей первого консула составилась новая аристократия, разукрашенная, разубранная перьями и лентами; все они толпились вокруг него, плутовали и интриговали ради того, чтобы добиться милостей, совсем как прежние придворные в Версале. Изменились только имена.

Наш эмигрант, держа в руках очки, смотрел на младшего брата, раскрыв рот. Между ними было не просто тринадцать лет разницы в возрасте, но ещё и целое столетие идей. Возможно, Королевская тюрьма и научила Робера некоторому смирению, но он тем не менее оставался человеком 1789 года, тогда как Мишель и Эдме принадлежали будущему, которое нам не суждено было увидеть.

Мои братья, муж, даже Эдме, моя маленькая сестрёнка, принадлежат нынешнему времени, они ожидали его, приветствуя перемены как нечто ими созидаемое, как если бы выдували из стекла сосуд, придавая ему желаемую форму. То, чему их учили с детства, больше не имело для них никакого значения. Всё это отошло в прошлое, и с ним было покончено навсегда; значение имело только будущее, оно должно быть иным, во всех отношениях отличным от известного ранее.

Мне было в ту пору не более пятнадцати лет, однако даже в этом юном возрасте я понимала, что в душе моего брата есть какой-то изъян, ей чего-то не достаёт - назовите это нравственным началом или как-нибудь иначе, - но эта его особенность проявлялась в самой манере говорить, в его беспечности, когда дело касалось других людей, их чувств или собственности; в его неспособности понимать какую-либо точку зрения, кроме своей.

Страдает всегда не тот, кто этого заслужил. Поэтому все так бессмысленно и получается.

...слухи, так же как и революция, отскакивают рикошетом, частенько попадают в тех самых людей, которые их породили.

Каждый,кто обогащается, богатеет за счёт бедняков. Пусть стремящиеся к богатству попробуют прежде примириться со своей совестью.

Мне следовало знать, что никогда нельзя доверять слухам, ведь когда раньше все говорили о разбойниках, никаких разбойников не было. Теперь же всё было наоборот: слух о победе разнёсся ещё до того, как она была одержана.

Это был конец - он наступит ещё только через год, пока мы об этом не знали - старого режима во Франции, длившегося пять веков.

Оглянувшись назад, мы увидели, что бабушка и внук стоят, взявшись за руки, и машут нам, и мне показалось, что они олицетворяют собой всё, что есть на свете прочного и постоянного в прошлом и будущем, в то время как нашему поколению - Робера и моему - не хватало устойчивости, мы были отданы во власть, на милость событий, с которым порою справиться не могли.

Мир может меняться, но некоторые вещи остаются неизменными.

Итак, мой младший брат покинул нас первым, и мне хотелось думать - я ведь никогда не переставала верить в Бога, - что теперь, когда его нет с нами, он там, на небе, вместе с нашим отцом работает в некоей небесной стекловарне, он спокоен, со всем примирился и больше не заикается. Наши чувства позволяют нам превратить загробную жизнь в волшебную сказку для детей, но мне это нравится больше, чем теория Эдме о полном забвении.

- К сожалению, так не бывает, - сказала я. - Страдает всегда не тот, кто этого заслужил. Потому все так бессмысленно и получается.

Отец мой, бывало, говорил, что манеры брата слишком уж хороши и, если тот не поостережется, его станут принимать за лакея. Робер всякий раз сердился и раздражался.