Цитаты из книги Опосредованно

Люди почему-то относятся более критически к тому, что досталось бесплатно, чем к тому, за что заплатили – это уже такой известный феномен консьюмеризма.

Читать он любил, но только детективы и валом идущую с некоторого времени юмористическую фантастику, так что вроде и любовь к чтению имелась, но и чтением это назвать было нельзя.

Лена очень не любила людей, которые выражались вот так вот излишне замысловато и как бы умно, при этом напуская на себя вид юмористический, ей было видно, что люди эти не умны, не смешны, лишь замысловаты, да и то для себя самих, будто замысловатость носят всегда с собой, как зеркальце, в которое то и дело поглядывают, или принимаются пускать солнечного зайчика в глаза другим.

И при нём она была такая немножко язва, немножко даже сибирская.

Вот бывают такие моменты, когда делаешь всё зря, а всё равно делаешь, для собственного спокойствия хотя бы.

Вообще, было бы неплохо, если бы проза так же перла, как трава или стишки. Не было бы всех этих споров, хорошо написал или плохо. Поперло – значит, хорошо. Не поперло – плохо.

Прежде чем поэзия доросла наконец до пригодных к употреблению здоровыми людьми песен и произведений советских поэтов, она прошла долгий путь, берущий начало еще в первобытное время, потом превратилась в античный театр, где греки и римляне предавались коллективному наркотическому безумию под ритмизированные произведения тогдашних авторов, под целые поэмы, которые были длиннее даже, чем "Василий Тёркин", впадали в экстаз, длившийся много дней.

Очередь из зачатых подпирает живущих.

– Просто, – ответила Лена, а сама краснела, потому что однажды в беседе с Михаилом делилась одной своей находкой насчет того, что когда люди говорят «просто», ничего не просто, что человеку что-то как раз очень важно что-то узнать или что-то получить, что это почти мольба.

Олег стоял в таком месте сетки дорожных трещин, словно это трещины, сбежавшись вместе, взрастили его, как какой-нибудь гриб с внимательными глазами.

А вот возьмем Жуковского, который стишки немцев на наш лад перекладывал. И если у немцев от стишков приход наступал, то зачем их на русскую почву тянуть, если от этого толку никакого нет? Смысл?

– А вообще, ты, главное, лыбу не дави, у нас в Россиюшке такое не любят, – советовал он. – Нисходяшку словишь, х* с ним – все такие, а вот этот энтузиазм и нездоровый оскал пытайся убрать – не поймут. Аспиринку помогает во рту держать, если на крошку-Енота пробивает. Педагогу, по-моему, даже к лицу, если у него этакое отвращение, знаешь, во время выкликания из журнала и других всяких дел, какие там у вас, не знаю.

Мама собиралась начать жизнь с другим человеком, который бы совсем не напоминал ей о прошлом, вообще никак, поэтому она решила на время дистанцироваться от последнего обломка ее старой семьи в лице Лены. «Нам нужно пожить отдельно, может, позже отойду от этого привкуса, а сейчас, извини, не могу, не могу», – сказала мама.

... не надо по-уральски всякую неприятность, даже трагедию, превращать в пошлую алкодраму: ой, больше никому, кроме пары торчков, не нужен.

Нет ни семьи, ни фотоальбома, Нет нихера, А у кого-то Свема и Ломо, Лисья гора.

Дело не в том, что было сказано, – устало отвечал Слава. – Хуже, что многое не сказано было в каком-то стеснении. Хорошее, почему-то, труднее говорить, чем плохое, плохое как-то само вылетает.

Салтыков-Щедрин вот со своей желчью, не меньшей, чем у Достоевского, и тоже ведь на Иван Сергеича не удержался и ядом покапал, как и Федор Михалыч. Ильенков наш, по которому видно, чем он баловался, пока не завязал, а все равно у него то там, то сям про стишки выплывает.