Чёрные кувшинки

Попробуйте посчитать, сколько стариков пройдет мимо вас. Вы поразитесь тому, как их будет много — значительно больше, чем молодых. Почему? Во-первых, потому — и нам об этом уже прожужжали все уши, — что мир действительно стареет. Во-вторых, потому, что старикам нечего делать, вот они и шляются по улицам. А в-третьих, потому, что их много всегда, только обычно вы их не замечаете.

Жак Дюпен молча пожал плечами. Слова Серенака стекали с него, как дождь с черепичной крыши.

В деревне жили три женщины. Первая была злодейкой, вторая - вруньей, третья - эгоисткой.

Преступно мечтать, ждет виновного кара

Старуха была злющая.... Ни с кем не разговаривала, никогда не улыбалась, а если с ней здоровались, отвечала сквозь зубы. И никому даже в голову не придет, что под морщинистой кожей таилась девочка, наделенная, как говорили, большим талантом.

Ведьмину мельницу не объедешь.
Правда, никакой мельницы больше нет. Осталась только ведьма.
Эта ведьма – я.
Но ничего, не волнуйтесь, я здесь надолго не задержусь. Сегодня полнолуние, и ведьма воспользуется им, чтобы исчезнуть. Рано утром ее разбитое тело найдут под вишневым деревом. Тот, кто обнаружит ее первым, поднимет глаза к небесам и наверняка подумает, что она свалилась со своей метлы. Ничего удивительного. Это была очень старая ведьма.

Спешить мне было некуда, и я подолгу стояла перед каждым рисунком, наслаждаясь каждой карандашной линией, словно держала под языком медленно тающий леденец.

Она была очень красивая. Не просто красивая. Пастельного тона глаза переливались оттенками синего и лилового — в зависимости от освещения. Бледно-розовые, словно запачканные мелом, губы. Легкий сарафан открывал почти алебастровой белизны плечи. Не кожа, а фарфор. Длинные светло-каштановые волосы забраны в растрепанный пучок.

Когда мне, Фанетта, было столько лет, сколько тебе сейчас, я верила, что у меня пальцы, как у феи. А теперь фея моет чужие сортиры.

Я буду делать все, что должна делать хорошая дочка, и не стану ныть и жаловаться. Все-все! Если только мне дадут рисовать. Разве я много прошу? Просто не мешайте мне рисовать.

"Вряд ли она способна обворожить, – думал полицейский, – но впечатление производит".

Живерни - это ловушка. Очень красивая, что правда, то правда. И подумать трудно, что кто-то может мечтать отсюда уехать. Из такой красоты? Но дело в том, что все это - не более чем декорация. Намертво закреплённая декорация. Никто не имеет права украшать свой дом по собственному вкусу и красить его стены в тот или иной цвет по своему выбору. Здесь даже цветок сорвать нельзя! Запрещено законом, да не одним - их наберётся с десяток. Мы живём в картине, инспектор. Мы навечно в ней замурованы...

Он думал, что это сделает меня счастливой. Глупец. Как если бы надсмотрщик вздумал расписать стены тюрьмы.

Кто бы мог подумать, что я превращусь в старую мегеру, которая целыми днями торчит у окна и
подглядывает за соседями, незнакомцами, туристами?
Деревенская консьержка. Ежик, только без элегантности. Но это так и есть

...життя - це лише дві-три можливості, з яких треба скористатися. Ось у які ігри грає життя! І нічого більше.

Я приблизила лицо к зеркалу в облупленной позолоченной раме. Не разучилась ли я улыбаться? Я ведь так давно не улыбалась… Я попробовала. Уставилась в зеркало. Старуха куда-то исчезла. Из зеркала мне улыбалась счастливой улыбкой Фанетта. На меня смотрели фиалковые глаза Стефани. Живые. Совершенно живые глаза.

Одинокая старуха каждое утро прилипает к окну с выпученными, как у золотой рыбки, глазами, чтобы - как та же золотая рыбка - мгновенно, едва вильнув хвостом, забыть увиденное.

– Ну что, патрон? Как вам вдова?
– Вдова-то? О, вдова что надо! Вдовее не бывает!