Письма к Милене

О многом, что я написал в последне время, я жалею, не сердись на меня.

Напиши мне сразу, дошли ли деньги. Если они затерялись, я пошлю еще, а если и те затеряются, снова пошлю — и так далее до тех пор, пока у нас вообще ничего не останется, и тогда наконец-то все будет в порядке.

И опять уже какой-то чужой человек сидит передо мной.

Какой я счастливый, каким ты делаешь меня счастливым!

Для меня чудовищно то, что происходит: мой мир рушится, мой мир возникает, подожди, и ты увидишь, как ты (в смысле я) всё это переживешь. Я не сетую на крушение, всё и так уже рушилось, я сетую на восстание из руин, я сетую на собственную слабость, сетую на мое возрождение, на свет божий сетую я.

Почему-то не могу больше ничего тебе написать помимо того, что касается только нас, нас двоих в толчее мира. Все чуждое чудо. Несправедливость! Несправедливость! Но губы лепечут, а лицо уткнулось тебе в колени.

О Милена, есть ли вообще в мире столько терпения, сколько надобно на такого, как я? Скажешь мне об этом во вторник.

Если когда-нибудь ты захочешь узнать, как я жил раньше, я пришлю тебе из Праги громадное письмо, которое примерно полгода назад написал отцу, но так и не отдал.

Я вдруг понял, что, собственно говоря, не могу вспомнить в каких-либо подробностях Вашего лица. Вижу только, как Вы тогда проходили между столиками в кафе, направляясь к выходу, Вашу фигуру, Ваше платье — это все еще вижу.

"- Вы здесь, точно так же, как я, и даже сильнее; где я, там и Вы, и даже сильнее."