Скорбные элегии

Я не разделяю печально устоявшегося мнения, что античная литература — крайнее ретроградство, и копошиться в запыленных ветхих томиках увлеченно может один лишь фанатик-литературник. Античная литература — лучшая машина времени, ведь позволяет на своем лице почувствовать дыхание дохристианского мира ; разве в детстве не звучало для вас страшной притягательной загадкой словосочетание "до нашей эры"? И что было в ней ? Мифы и легенды, исторические сплетни бороздят наши слабые умы , что вконец мы полностью утрачиваем и блеск , и оригинальность , что мы уже не можем непретенциозно выносить оценки чему-то. Согласна , выносить оценки не то что предосудительно , но и перед лицом Парок или Фатума смешно , ибо ни раздвоенность человеческой натуры, ни зависть с алчностью, ни мотивы поступков , ни одуряющие страсти, ни стремление к разрушительности , ни вечная пикировка за рациональную в своей иррациональной природе Свободу — ничто из этого не исчезнет , оно создано вместе с нами , оно претерпело также крах рая , и блуждает с человеком в его духовной суме. Поэтому античная литература подчас бывает бесценным вещателем этих про́стых открытий.
"Скорбные элегии" Овидия повествуют о нелегкой доли поэта , искусства , что , как известно, вольно оперирует любыми категориями , сквозь мрак заблуждений и тупости возводя простого смертного на вершину его личного совершенства . Перед нами предстает почти экзистенциальный вопрос : можно отречься от призвания, счесть музыку собственной лиры за ошибку , и терпеть муки за воображаемую вину ? Вопрос общий , и , увы, Овидию с его чисто эстетическим темпераментом , он не может явится в личном ореоле его обид и справедливых упрёков высшей власти, Октавиану Августу. Зарисовка на тиражную проблему "художника и власти" здесь явно бескрылая и неосмысленная , потому что Овидий готов упасть ниц , все время моля о прощении , или о смягчении кары. С другой стороны , за ширмой припрятано кривое зеркало , которое показывает нескромность и возможную фамильярность Овидия , его заигрывание с властью ; вечное желание угодить не только попрало его дар , но и стало проклятием от Муз .
Ложь и лицемерие , самовнушение "нужных" мыслей и чувств разрушают личность. Римская империя вырастила своеобразную культуру , ведь самые чистые ее образцы не могли изгладить налета варварства , подозрительной ненависти к миру , поклонения силе. Часто поэты становились орудием порабощения, использовались чтобы курить фальшивый фимиам. С наших сегодняшних кресел легко прозреть столь очевидную вещь. Видимо , загадочный штамп"до нашей эры" не сплошь волшебная сказка.
Однако литература даже на своих забинтованных крыльях стремится к полету , и свету, даже через скорбь и горе. Несомненно, что Овидий подобно многим был "государственным поэтом" , но "Скорбные элегии" , несмотря на наше стремление искать в них недостатки, не покинут чертогов человеческой памяти.
Трагедия прозрения, когда маленький человек на иждивении вероломных богов, вдруг теряет и дом, и друзей , и родину. Ситуация , когда ложью и непониманием своей особы , человек получает по заслугам, получает темную варварскую свободу , к которой подсознательно стремился своей ложью . Одновременно с этим унижение достоинства , гордого имени Человек, и неспособность восстановиться после последствий фальши.
Урок каждому в этой книге : жизнь внешняя есть фарс , но не следует делать пародию на чувства , ее вызывающие; не ждать милостей от тех, кто тебя ненавидит и гордо править свое судёнышко к духовным целям....

Сколько я уже перечитал строк Овидия, столько песчинок лежит на морском берегу. Эта книга оказалась предпоследней в моем личном списочке по одному из самых влиятельных поэтов в истории, и она же — самой странной из прочитанного.

Я знаю, что Пушкин глубоко восхищался Овидием. Его произведениями, его биографией, его ссылкой. Я ожидал примерно похожего настроения у нашего любовного певца и всезнайки мифологии, но я даже подобного ничего не встретил. Пушкин встретил свою ссылку с гордо поднятой головой и горящими глазами, и, хоть он и скорбел о своем положении, всегда презирал того, кто его сослал. Оппозиционер, чуть ли не декабрист, он не боялся показать зубки Александру. Овидий же...

Я не вправе судить человека, ведь я никогда не был в его шкуре и уж вряд ли буду в его ситуации, но для меня его молящая позиция выглядит даже немного жалко. Он такой "ну Цезарь прасти ((((", а Цезарь такой "ха, нет))))", и Овидий в итоге умер в Номах.

Тем паче я был расстроен формой в этот раз. Нет, не подумайте. Она замечательная. Ошеров, как обычно, гениальный переводчик, Овидий — великий поэт, и всё то, что вы уже читали в моих рецензиях. Но, во-первых, намеренно сбитый ритм в русском, прости Господи, пентаметре я не пойму никогда, так как это грубо звучит, а во-вторых его поэзия стала похожей скорее на письма и послания. Меньше поэзии, больше скорби и молений. Однако красиво, все равно красиво.

По итогу к чтению советую, но только тем, кого интересует наш поэтический добряк Овидий. Остальные могут смело шагать мимо. Господь боже с этим Августом, вот уж не знаю, что так его разозлило, но я надеялся, что заканчиваться эта книга будет великой благодарностью обожествлённому правителю. Но я ошибался.