Spring Torrents

Первая любовь – это чаще всего трогательные и невероятно нежные чувства, но она не всегда заканчивается счастливым концом.

Дмитрий Санин, по прошествии долгих дел, вспоминает историю своей первой любви. Во время поездки по Европе он познакомился с прекрасной итальянкой Джеммой, которая вместе с матерью держала кондитерскую.

Большую часть повести составляют именно воспоминания главного героя о былых чувствах, которые так и не смогли забыться в его памяти.

История не очень большая, но невероятно нежная. И вместе с этим, в ней встречаются и такие герои, которые вызывают антипатию.

После прочтения истории остаётся приятное чувство ностальгии об ушедшей первой любви.

Ох, как же я люблю Ивана Сергеевича ! Не даром он скорпион, как и я :))
А если серьезно - у него совершенно обворожительный, обволакивающий душу, укутывающий теплым пледом слог...Я прямо таю, когда читаю...Послушайте только!

Боже!!! Это великолепно!!!
А потом у него чудесные, интереснейшие сюжеты! Вчера с большим трудом оторвала себя от книги, чтобы не проспать утром на работу. А как не хотелось...Очень захватывающе, не смотря на всю, казалось бы, обыденность жизненных ситуаций, произошедших с героями повести.
Опять же, Ивана Сергеевича отличный психолог. Он безупречно рисует человеческие души, открывает перед нами всю греховность, низость, мелочность и слабость человека.
А какой тут замечательный тонюсенький юмор!

В общем, я в восторге!
Слушала книгу в исполнении Александра Васильева. Очень подходящее духу повести исполнение. Без излишней эмоциональности, но и не монотонное, не смотря на довольно-таки не простой материал для озвучивания.
P.S. Интересно, мой любимый Арчибальд Кронин не читал ли случайно эту книгу перед тем, как написать «Древо Иуды» ? Очень уж сюжет похож. У меня прямо-таки картинка сразу из книги нарисовалась. Ресторан, молодые люди с девушкой. Наглая пьяная компания...И далее по тексту. Серьезно, очень похоже :)

Быстро и с увлечением проглотил три повести Тургенева: «Асю», «Первую любовь» и «Вешние воды». В каждой из них своя прелесть, но написать захотелось именно о «Вешних водах», которые несколько больше и несколько более комплексны, чем первые две работы.

Мне показалось, что именно в «Вешних водах» Тургенев очень хорошо раскрывается (и как автор, и как некая тень героя) – заграничный русский, легко входящий в контакт с иностранцами, почти растворяющийся в их среде, но в последний момент попадающий под влияние соотечественников. Чем не метафора даже для дня сегодняшнего? Но это уж очень притянуто за уши, так что останавливаться на этом не стоит.

Итак, Германия до объединения, сонные Михели, которые плохо готовят, плохо играют в театре и несколько раздражают богатых русских своими низкими стандартами хорошей жизни и чопорной добропорядочностью. По ней перемещаются состоятельные русские дворяне, которые то влюбляются, то остаются без денег, то взаимодействуют между собой. Из этих деталей Тургенев собирает историю о случайности, порядочности, измене и, несколько неожиданно, дивной страсти.

Именно эта последняя часть о страсти, этот взвинченный темп, этот бег к развязке делают «Вешние воды» такими интересными – Тургенев тут неожиданный, не ведет нас к предсказуемой, закономерной даже развязке, а меняет сюжет (хотя все мы понимаем, что добром дело не кончится) и кидает героя из огня да в полымя. В пляске (хорошо, что не смерти) вокруг героя несутся опереточные итальянцы (эпитет строго оправдан), немецкие комми (внезапно, так называли коммерсантов, а не коммунистов), пьяные офицеры и соблазнительные соотечественницы.

Любопытно мне было обнаружить два примечательных слова – «машинально» в известном нам значение (но от каких же машин ведет начало это слово?) и «лафа» в том же значении, что и сейчас. Сленг, оказывается, в русском очень устойчив.

Мне показалось, что Тургенев немного играл здесь в Достоевского. Возможно, дело в том, что я еще мало читал Тургенева и в большем корпусе текстов такого диссонанса не будет, а все же любопытно видеть такую связь.

P.S. Когда мне было лет восемь, родители завели собаку и назвали ее Джемма. Никогда не задумывался – почему? Теперь надо бы спросить.

Вешние воды…

Неудивительно, что Тургенев, всю сознательную жизнь скакавший по заграницам, видел в них романтический образ. Наплыв чувств, который захватил и ушёл, не оставив и следа. Как разлив рек по весне – приехал, полюбовался им, пообнимал родные берёзки и уехал обратно к богатой жизни белых людей.
Я же, как человек живший в городе, где вешние воды – явление регулярное, вижу в них совсем не романтичную обыденность. Вешние воды – это грязь, это месяцами не засыхающие лужи, которые рождают тучи комаров, это залитые подвалы.

Вешние воды – это замечательная аллегория моего отношения к повести.

Есть в ней история первой любви, чистой и невинной. Есть прекрасная девица, нежная и заботливая, скромная, но чувственная. Есть главный герой-молодец, с голубыми глазами и всё той же чувственностью. Нежный, но в то же время твёрдый и решительный, готовый защищать свою любовь от порочащих поползновений. Полюбили они друг друга конечно же с первого взгляда.

Трогательную картину романтичной молодости и волнения чувств рисует Тургенев. А я упорно не хочу ею трогаться.
Главные герои вызывали у меня отторжение.

Санин - избалованный барчук, привыкший существовать себе в удовольствие без всякой задней мысли. Человек вроде бы не трусливый и даже с некоторым внутренним стержнем, но при этом совершеннейшая размазня. Размазанность которого Тургенев, как то видно из цитаты в начале рецензии, приписывает всем русским людям. Приехал в Европу дабы промотать деньги, добытые трудом рабов его родственника. С чем успешно справился и уже готов был на последние крохи (по его дворянским меркам, ибо крох ему хватит на ещё долгое безбедное существование) возвращаться, но вдруг встретил ту самую.

Той самой оказалась Джемма, живущая в кондитерской с матерью, братом и старым слугой. Красавица с белым пушком под носом, чувственная настолько, что мне от этого каждый раз становилось неловко. Может потому что я поколение, испорченное интернетом, но в её милованиях с матерью видится нечто почти лесбийское. Ужели подавленная общественной моралью сексуальность проявляется таким странным образом? Или такое в былые времена было обычным нормальным поведением?

Чета Полозовых любопытна – нечасто в русской классике увидишь семейную пару, которая живёт в таком понимании друг с другом. Да и отношения у них были куда более живыми, чем воздыхания по горбоносой итальянке.

Но госпожа Полозова выглядела уж слишком сказочной – дочь крестьянина, но выбилась в дворянки, образование получила дворянское (откуда у мужика деньги на него?), охмуряет мужчин направо и налево под тихое одобрение мужа… Бывшая рабыня, которая превращает свободных белых господ в своих рабов – любопытный сюжетных ход, но очень уж нереалистичный получился образ. Будь это фэнтези или псевдоисторический роман ещё ладно, но Тургенев тут выстраивает реализм.

Есть книги, похожие на прекрасную незнакомку, улыбнувшуюся тебе из под чеширского зонтика на вечерней улице.
Такие книги не только снятся, с мыслью о них просыпаешься среди ночи, с жарко бьющимся сердцем во все стороны света: не сердце — а роза ветров.
Постель, и роза цветёт в ней в ночи…
Есть книги-друзья, которые снятся и ты просыпаешься от поллюции среди ночи, причём снилось не что-то сексуальное, а — невинно-прекрасное, простая прогулка с подругой в лесу, возле весенней реки.
Накрапывает теплота вечернего дождя, и ты, словно антенну, ловящую сигналы с далёкой звезды, раскрываешь над милой подругой — зонтик.
Ничего такого во сне не происходит. Вы идёте в тургеневских декорациях под дождём, молчите и улыбаетесь, и лишь лес чуть темнее, и синева смыкается за плечами, словно намокшие крылья.. и ты просыпаешься от невыносимого, жаркого счастья, поллюции, слёз на глазах и с бьющимся сердцем.

Кому то может показаться странным, что во время чтения «Вешних вод» у меня случилась поллюция (разумеется, не за книгой, днём, а ночью. Дело в том.. что мне снился Тургенев. Не подумайте ничего плохого, я не извращенец, просто.. я так иногда называю мою милую подругу, с удивительными глазами, цвета крыла ласточки, и я точно так же проснулся в слезах и с бьющимся сердцем: она наверно читает сейчас это и смущённо улыбается..).
Я не знаю, кто помогал Тургеневу писать эту повесть. Быть может.. ангелы.
Так бывает, когда вспоминаешь о былой любви.
Наташа Ростова в «Войне и мире», мечтая у ночного окошка, говорила подруге о том, что если вспоминать что-то из прошлого, детства, то можно довспоминаться до того момента, когда тебя ещё не было…
В основе повести, реальный эпизод из молодости Тургенева, когда он путешествовал по Европе, забрёл в одну кондитерскую где-то в Германии, зашёл словно в чужой сон, где никого нет, ни посетителей, ни продавцов, лишь озябший солнечный зайчик на полу задремал.

Слышны голоса, стоны.Словно цветы на стенах стонут, или солнечному зайчику снится кошмар и он вскрикивает дрожью света во сне.
Но вот, в сон входит, словно луч из-за листвы, прекрасный ангел, берёт Тургенева за сердце и ведёт его куда-то в сумерки, а там, на полу, простёрт бледный юноша.
Быть может, Тургеневу показалось, что это он сам, его душа, лежит у ног прекрасного ангела.
Неужели.. Тургенев увидел в чудесной кондитерской, ангела, и от красоты его, потерял сознание, и ему теперь снится, как он, но уже взрослый, с сединой в волосах, зашёл в эту кондитерскую, с навеки замершими там людьми, ангелами и сердцебиением пылинок в луче из-за шторки?
Этот юноша на полу, был младший брат прекрасной девушки, в которую и влюбился юный Тургенев.

Мог ли Тургенев, вспоминая свою любовь, с которой он был трагически разлучён, довспоминаться до ангелов и высшей тайны любви?
Я верю, что в мире есть дюжина произведений искусства, к которым приложили свои руки (крылья?) ангелы.
В этих произведениях, словно в росинке в чашечке цветка в стихе Блейка, отражена тайна мира.
Вешние воды — одно из таких произведений.
Возможно, когда Тургенев умирал… он думал о нём.
Точнее, его душа вернулась в ту кондитерскую его юности, к своему… ангелу, в свой утраченный рай.
Не знаю.. быть может, когда я буду умирать, я тоже буду думать об этой повести (в бреду?).
О нём, и об удивительной женщине, с чуточку разными глазами, цвета крыла ласточки.
Эта повесть Тургенева, почти столь же прекрасен, как и она.
К ней тоже… приложили крылья, ангелы?

Я кажется знаю, о чём буду бредить в момент смерти.
Звучит безумно.. но после прочтения повести, я был похож на странного самоубийцу: моё левое запястье истекало слезами: я вытер слёзы, запястьем..
Более того, у меня было странное желание…  отдать часть своей жизни, лишь бы Джемма не испытала тот ад, в котором она оказалась, когда её предали.
Я был бы рад умереть, лишь бы.. не важно, Джемма, или та неизвестная итальяночка в кондитерской, дождалась юного Тургенева и у неё не было бы разбито сердце.
Ведь если сердца разбиваются, это кому-нибудь нужно? А, Маяковский?
И пусть Тургенев жил бы с ней, любил её нежно, и не написал ни одной строчки, не стал бы писателем и Полина Виардо
ему лишь приснилась бы, и изумрудно-серый томик Вешних вод Тургенева, ласково вспыхнув, истлел бы в моих руках.
Пускай, пускай, лишь бы милая Джемма не пережил ад предательства: как после такого звёзды могут зажигаться, а, Маяковский? Как солнце после такого может всходить и весной распускаться цветы?
После такого предательства, равного предательству бога, мир должен кончиться, замереть и погрузиться во тьму.
И.. что ужасней всего, всё это и произошло, но лишь в сердце Джеммы, хоть об этом и не писал Тургенев.
Это происходит в сердце каждого, кто пережил предательство в любви.

Проснувшись ночью от слёз (вешних?), я вспомнил о своей любви.
Успокоившись, я странным образом представил Пришвина — главным героем повести Тургенева.
Нет, не старого Пришвина, похожего на Фавна, с вечной собачкой своей, бегущей впереди него, как тень на заре, а молодого, красивого..
В пору его учёбы, он путешествовал в Париже и встретил там свою Вареньку.
Он тогда ещё не знал, что это любовь всей его жизни.
В некоторой мере, солнце зажигается и звёзды летят в глубоком одиночестве космоса, чтобы такая любовь сбылась.
Без неё — и эти звёзды бессмысленны, и солнце светит в бездонное одиночество мира, не согревая никого.
Пришвин писал потом, что рай повторяется на земле не единожды — в любви.
А я добавлю, что и ад, и гибель мира и распятие бога — тоже повторяются в утрате любви, потому это так экзистенциально невыносимо.

Пришвин встречался с Варенькой в тургеневских декорациях липовых вечерних аллей, всего три недели.
Не было интима, был сплошной трепет невесомого сердца: Пришвин боялся обидеть Вареньку, плотской любовью.
Сам не ведая того, он совершил первое предательство любви: любил в женщине — душу, а не её целиком (любить только тело, так же преступно).
А Варенька хотела простого женского (боже.. вечного, вечного!) счастья, семьи и детей.
Они расстались. Пришвин хотел покончить с собой, уже в России.
Его сердце и запястья, истекали строчками: он стал писателем, как и Тургенев: любимая светила как звёздочка, в безрассветной ночи.
Спустя несколько лет, он решился ей написать, упасть к её милым ногам — письмом, словно лицом души, прильнуть к её милым коленям..
И это тоже, до странности напомнило мне Вешние воды.
Варенька откликнулась. Она… любила.
Написала Пришвину письмо, сказав, что будет проезжать в поезде мимо его городка, выйдет на станции и будет ждать его, его одного..

Боже мой! мне хочется часть своей жизни отдать, чтобы Варенька не пережила этот ад!
Это похоже на безумие, нелепость жестокую, так часто вторгающуюся в любовь, увеча её, как бы мимоходом.
Всё было хорошо.. на каком-то райском плане. Пришвин ждал любимую на вечернем вокзале.
Но она опаздывала. Её не было. Он страдал, он ещё не знал, что.. перепутал день, и Варенька приехала ещё вчера и стояла в глубоком одиночестве вечереющего вокзала, ждала своего милого, ждала его одного.
Сколько длится секунда в таких ситуациях?
Так капля нейтронной звезды на земле, весит миллион тонн.
Варенька не смогла простить этого. Все слова были бессильны. Пришвину было стыдно сказать правду, и этот экзистенциальный стыд роднил его с героем повести Тургенева.
Это так безумно и странно: любовь всё может понять и простить… но сердце словно упирается в стену безмолвия, равное космическому безмолвию глубокого космоса: его можно преодолеть лишь через тысячи лет…
Когда Пришвин был уже старый, женатый в третий раз, и был счастлив с женой, перед смертью ему снилась.. всё та же Варенька, и он с в слезах бредил о ней, на руках у жены.
Понимаете? Любовь всей его жизни прошла мимо него. Звёзды летят в никуда и солнце всходит зачем-то, не грея.

Начало у Вешних вод — экзистенциальное (предельное сближение Достоевского и Тургенева).
Мужчина, уже с проседью, сидит в своей сумрачной комнатке, закрыв руками лицо: он только что пришёл с какой-то пошлой вечеринки. Осознание, что жизнь прожита зря. Чего то главное так и не случилось в жизни.
Словно герой стиха Тютчева «Она сидела на полу, и груду писем разбирала», мужчина, подобно душе после смерти, обернувшейся на печально простёртое тело, перебирает письма молодости, натыкается на гранатовый крестик… девушки.
И в нём начинает говорить память. Боль.
И это выходит не менее фантастически, чем разговор Ивана Карамазова, с чёртом, в своей сумрачной комнатке.
Так странно: говорит память, а кажется — вечность. Словно этажи памяти повалились в бездну и звёзды, ибо то, что сияет в воспоминаниях, по своей важности и свету, бесконечно превышает то, что ты есть сейчас: это как секунда пред вечностью.
И мне грустно, что в мире известно «печенье Пруста», как символ связи воспоминания с прошлым, но почему-то никто не говорит об орфейном огляде воспоминания у Тургенева.

Кажется, что комната мужчины медленно зарастает тишиной, осенним шумом листвы и травой.
Мужчины — нет. Он, настоящий — в прошлом. Он предал не только любимую, но и себя, свою бессмертную душу.
И это тоже экзистенциальный момент, признать, что ты — мёртв, что вся твоя жизнь, как планета, сорвавшаяся с орбиты, покрывшаяся льдом и летящая в тёмную пустоту.
Такое осознание — равно послесмертному опыту: не каждый способен это не то что выдержать, не убив себя, но и сознаться в том, что он — мёртв, или, по крайне мере, что настоящий он, с бессмертной и любящей душой, остался где-то Там, в стороне жизни, воспоминаний.

В некотором смысле, Вешние воды — это экзистенциальный апокриф Евгения Онегина, с той лишь разницей, что Ленский и Онегин мучительно слиты в одно целое, а Ольга и Татьяна — не менее мучительно разделены, словно душа и тело, словно весенняя гроза, которой так радовалось деревце после сумрачной зимы, и вот, гроза расколола её на две части.
Рядом с деревцем, весело бегут весенние ручьи, всё радуется весне, а оно одно как бы распято светом и из её запястий растут молодые цветочки, растут в никуда, в небеса.
Эта амбивалентность Вешних вод — поражает. В ней оптика символов и стиля, трагедий и бездны — 20 и 21 века.
В «Лекциях по русской литературе», Набоков лишь в одному предложении, мельком, упомянул эту повесть Тургенева, выделив её среди прочих.
А между тем, она — самая набоковская, по игре символов и иррациональной глубине, не только любви, но и жизни, вечно соскальзывающей в мрачную двойственность, почти шизофрению.

Набоков покрасовался тем, что подметил, что Тургенев был первым русским писателем, заметившем преломление солнечного света при появлении человека.
При всей моей любви к Набокову, такие прелестно-аутические замечания, часто утомляют и раздражают, особенно если видят лишь игру света, но не преломление души и жизни, не с появлением человека, а с его утратой, утратой любви.
Набоков дивно подметил, что та или иная фраза у Тургенева, напоминает ящерицу, нежащейся на тёплой, залитой солнцем, стене, а 2-3 последних слова в предложении, извиваются как хвост.
Всё верно. Эта инфернальность стиля, особенно гармонично просияла в Вешних водах.
Само построение сюжета-воспоминания, похоже на сон. Оптика сна. Реальности — почти нет, она сразу — сон и тоска, моление о любимой, предвосхищение любимой.

Более того, сам герой — Санин, в начале повести похож… на Врубелевского Демона, сидящего где-то за 1000000 миль от Земли, на холодной и одинокой луне, вспоминая, как он утратил свой рай — любовь.
Что касается ящерки… амбивалентность мучительной раздвоенности чувств, которая есть ни что иное, как шизофрения любви.
Присмотритесь на заросшую травою строчек — повесть Тургенева: то тут то там, мерцает уже не солнечный зайчик — солнечная ящерка. Ящерка-сердце, которая потеряла душу, как хвост.
Любопытный читатель, эдакий Паганель созерцания, подметит и изумится этому мерцанию в тексте: например, цифре 2.
Две маленьких родинки над верхней губой инфернальницы Марии, мне понравились больше всего.
И две вишенки в пальчиках тёмно-кудрого ангела — Джеммы, с которой Санин говорил в саду на лавочке, бог знает о чём, а всё равно выходило о любви. Это тайна любви — она повсюду.
На сомом деле, просто изумительная оптика зеркальности сна: словно тень двух вишенок над губами..

Что особенно поражает в повести — это аномальная для 19 века (для любого века?) неевклидова геометрия любви.
Так сказать, геометрия Лобачевского, в которой две прямые, в бесконечном пространстве, могут пересекаться, могут бесконечно отклоняться, и, снова, как в квантовой физике, в следующий миг, быть вместе.
Именно эта аномалия повести (а разве любовь не аномалия в нашем безумном мире?), делит многих читателей на два неравнозначных лагеря, и даже уводит их в сторону, в подстриженную норму, другими словами — в пошлость.
Ах, какой сладостный порыв, наклеить на Санина, предателя, ярлык мерзавца, слабака и труса… это всё эмоционально и понятно.
Я сам наклеил, облепил его ярлыками так, как рождественскую ёлку..
И потом… сам же, на коленях, чуть ли не в слезах перед адом человека, срывал с него эти ярлыки.

Скажем честно: кому в голову придёт назвать эту повесть, быть может, одной из главных историй любви в 19 веке?
Усмехнутся, покрутят пальцем у виска (у своего), с улыбкой станут называть чудные названия книг: Гордость и предубеждение, Джейн Эйр, Грозовой перевал, Унесённые ветром…
Да, прекрасная любовь, преодолевающая невзгоды, есть во многих книгах.
И у соседей наших, за страницами стен в весне обоев, быть может любовь сияет не меньше, чем на страницах Эмили Бронте.
Но мы же не будем называть лошадку — доброй, добрее тигра? Это как сравнивать синее и лёгкое.
Лошадка живёт в своей нежной и во многом фатальной норме и не знает экзистенциальных и тёмных страстей, ей не нужно преодолевать бездну в себе, чтобы заслужить право, называться — лошадкой.
С другой стороны, так называемые «плохиши» уже набили оскомину в искусстве своей картонностью, вполне нормальным преодолением своей «тёмной наклонности» ради любви.

Все знают о сложных отношениях Достоевского и Тургенева.
В Вешних водах — словно бы случилось их замирение.
Более того, в этой иррациональной повести, случилась словно бы райская встреча Толстого, Куприна, Цветаевой, Сартра, Достоевского, Тургенева, Андреева, Пушкина...и все как-то райски обнялись.
В конце повести, Тургенев поднимает символизм до какой-то стратосферы вечной красоты искусства: чистый катарсис.
Грешный и опустошённый Санин, Иуда любви, в конце повести преображается не менее чудесно, чем небесные всадники в конце Мастера и Маргариты.
Простой вроде бы человек, заклеймённый тысячами читателей, преображается в вечный образ Блудного сына, Сына человеческого, прильнувшего к ногам своей возлюбленной, словно к ногам бога — к ногам самой любви.
По своей нравственной силе, Тургенев создал почти библейский образ, не уступающий, красоте картины Рембрандта — Возвращение Блудного сына.
История простого паренька и его мимолётной любви, под пером Тургенева превращается в историю всего человечества, в душу и судьбу любви на земле.

Ну вот, рецензия дописана, а ещё о многом хотелось сказать.
Так грустно, когда жизнь души — любовь, заканчивается, а существование ещё длится, куда-то, зачем-то, как свет от погасшей звезды.
Тургенев играет символами, словно бликами солнца на утреннем стене, полных ещё удивлённых теней: словно одна крылатая душа из древнегреческого хора в трагедии, оторвалась от всех и стала петь о чём-то своём, удаляясь в тёмный лесок.
Жизнь Санина, до встречи со своим чернокудрым ангелом — Джеммой, и воспоминания уже пожилого и опустошённого Санина, сливаются в одну Ариаднову нить, и не случайно Санин, словно с злой сказке, как бы между прочим упоминает о посещении музея в Италии, на родине Данте и верного слуги Джеммы (так и кажется, что и он, милый, гротескный старичок и его чёрная собачка, вот-вот сбросят маски личин своих и превратятся.. в ангелов), где увидел статую Даннекеровой Ариадны, которая не очень ему понравилась (я посмотрел эту статую: Ариадна на пантере, обнажённая. Ощущение, что пантера в лёгком ужасе от вполне себе упитанной Ариадны на её спине).

Любопытно отметить экзистенцильное и, даже кафкианское отражение мифа об Ариадне под пером Тургенева: гг в лабиринте любви, сам превращается в чудовище.
Интересно, почему Санину не понравилась данная скульптура?
Она ведь вовсе не об обуздании краотой, дикости и некой тёмной природы - души?.
Она о мучительной красоте вечного слияния женской природы, с некой бездной, кошачьей грацией тьмы.. любви.

Так во сне мы входим в комнату прошлого и видим свой грех, в образе трещинки на окошке или увядшего цветка, и брезгливо отворачиваемся, или даже пугаемся, сами не зная почему..
Когда Санин впервые вошёл в домик-кондитерскую, он словно увидел в опустевших декорациях сна, в широком луче из-за окна, лежащий на полу клубочек алой шерсти: Нить Ариадны.
Внимательный читатель обратит своё взор на нежные алые блики в повести: блики сердца, не менее важные, чем и цифра «2», в повести.
Но ещё чудесней будет заметить, что все эти декорации сна гофмановских, зачарованных интерьеров, и даже имя матери Джеммы — вдова Леонора Розелли, — есть лишь грустное, как бы оступившееся от горя, эхо баллады Бюргера — Ленора, о женихе-мертвеце, уводящей на коне в ночь и смерть, свою брошенную невесту.
Другими словами, над таинственной кондитерской могла бы висеть надпись боли воспоминания, известная многим влюблённым, пытающихся возобновить отношения.
Это строки из Данте: Оставь надежду, всяк сюда входящий..
Всё дело в том, что Санин словно бы обречён, век за веком, входить в эти зачарованные сумерки опустевшей кондитерской, словно бы смутно что-то припоминая, снова встречая своего ангела, и.. снова, теряя его, подобно раю.

Сердцебиение символики в повести — трансцендентно и почти невозможно: такой плотности символов нет даже в романах Набокова.
Потому я и говорю, что Тургеневу помогали писать — ангелы.
Данная повесть странно выделяется среди всего творчества Тургенева.
Есть в ней даже набоковский приём из Лолиты, когда Гумберт стреляется с мерзавцем Куильти, надругавшимся над его «Ло», и не каждый читатель понимает, что это — допельгангер, мистический двойник Гумберта, точнее, тёмной части его души.
Так и Санин предстаёт перед Джеммой — рыцарем, когда защищает её честь от грубого и пустого офицера, на выходку которого смолчал жених Джеммы: душа во фраке, а не человек.
Санин стрелялся с ним на дуэли, ещё не зная, что стрелялся со своей пустотой в душе, до времени спящей.

Это важнейшая тема повести — карнавализация жизни, сокрытие ада души, пустоты — под маской чести, благородства, брака..
Все герои словно бы ходят по тонкому ледку (все, кроме Джеммы, этой «чистой красоты»), за которой бездна, полная чудовищ.
Но вот, в Санине пробуждается любовь, искренняя, беззаветная.
Он на вершине любви и души. Он рыцарь,которой почти по заветам Достоевского, спасает красоту. Что может этому помешать?
Но как писал Достоевский в «Кроткой» — стоящие на высоте, как бы сами тянутся к бездне.
Санин искренне хочет изменить всю свою жизнь, положив её у ног своего ангела.
Он едет к случайно встреченному другу юности, к его богатой жене, чтобы продать имение (и тут уже дивно вспыхивают тени Мёртвых душ Гоголя!).
Жена у него — красавица, инфернальница, с символичной фамилией — Полозова (змея).

Символично, что в начале повести, «переодетый» в старого слугу Джеммы, ангел, сравнил Санина с молодой яблоней, а в конце, уже Тургенев (тоже, переодетый ангел, быть может), сравнил уже с яблоком жирный подбородочек мужа Марьи Полозовой (тоже, так сказать, тень пустоты Санина, явившаяся из прошлого).
Ах, о Полозовой можно отдельную статью написать! — Печорин в юбке!
Она и её муж — это русские Маркиза де Мертей и Виконт де Вальмон из «Опасных связей».
С той лишь разницей.. что муженёк, полностью пассивен, инертен и подчинён своей госпоже.
У них странные отношения. Нет секса..
Открыть вам тайну их отношений?
Муженёк Полозовой — гомосексуалист. Первый гомосексуалист в русской литературе.
Полозова с ним, свободна как ветер.

Ах, что за поэма, искушение Полозовой — Санина!
Да тут на 15 страницах, чуть ли не вся европейская литература мерцает, начиная с искушения Одиссея - Сиренами.
И всё же, это напоминает тайный и дивный апокриф Вия.
Боже.. при чтении у меня было ощущение, что молодого человека похитил тёмный ангел и вознёс его далеко далеко над Землёй, и его душа где-то там, среди вечной тьмы и ледяного мерцания звёзд, а тело его, думает, что оно в чудесном лесу с очаровательной женщиной.. Накрапывает лёгкий дождь.
Стоит женщине только разжать сияющие объятия крыльев, и несчастная душа сорвётся с сердцекружительной высоты, в голубую бездну.

В начале повести Санина сравнивают с молодым жеребцом (дивная кафкианская нотка в повести: лунные фазы превращения мужчины), и это тоже найдёт свой дивный отзвук в Вие и концовке повести: это сравнение вспыхнет сексуальной и мрачной нотой).
В Вие, как известно, чудесный эпизод, когда старая ведьма оседлала бедного Хому Брута и скакала на нём над ночными полями и реками, имеет сексуальный подтекст.
В конце «Вешних вод», инфернальная поездка Санин и Марии Полозовой на лошадях в сумерки леса, имеет ещё более сексуальный подтекст (может не совсем ангел.. помогал Тургеневу?).
Санина просто уездили, до изнеможения. Ледок чести, любви, благородства — растаял, и душа сорвалась в бездну: женщина разомкнула свои крылатые объятия.
Это к вопросу, столь важному в современном мире, что любая демократия, благородство, мораль, даже любовь,без чего-то важного, божественного в душе, в любой миг может искуситься и сорваться в бездну, потеряв себя почти с наслаждением.

А что за чудный эпизод, когда Марья, истомлённая «ездой», заметила с улыбкой Санину, что у неё порвалась перчатка: ах, какой сладостной белизной плоти сочилась наверно её ладонь!!
Она сняла перчатку так же сексуально (наверно), как змея снимает с себя кожу, меняя её.
Свою «кожу» снял и Санин: инфернальное обнажение, говорящее лишь о том, что все наши любови, честь, мораль, Мадонны Рафаэля — лишь тоненькая кожица, за которой полыхает и пульсирует космос, изначальная и бескрайняя тьма.
И пускай читатель не слишком гневается на Санина.
Вслед за Флобером, сказавшем — Бовари, это я, мы можем сказать: Санин, это мы. Вешние воды - это мы.
Пускай каждый сознается себе: искушался ли он такой Полозовой?
И я не только о человеке говорю. Полозова — это и некая идея, сиренический зов плоти, или.. цивилизационный зов, на уровне стран.

Да и не проходим ли мы мимо подлинной любви, предавая её.. ради карьеры, достатка мнимого и не менее мнимого счастья, свободы?
И всё это тоже — Марья Полозова.
Паскаль сравнивал душу человека с мыслящим тростником, трепещущей пред звёздной бездной.
Думается мне, что ещё большая бездна полыхает в любви, и пред этой бездной, человек — былинка, которую она может унести в своих вешних водах, даже не заметив этого.
Куда впадают вешние воды и влюблённое сердце на вечерней заре — в космос.
В этом месте рецензии, как и в повести, хоршо бы представить 8-ю сонату Бетховена, патетическую: Adagio cantabile.

Еще один сюжет на сквозную тургеневскую тему «сильная женщина, слабый мужчина».

Молодой человек, которому чуть-чуть за 20 — эмоциональный и влюбчивый, путешествует за границей. Тут название повести обо всем говорит: он плывет по волне событий. Увидев девушку в кондитерской, немедленно влюбляется и собирается жениться; чтобы получить средства для свадьбы, пытается продать свое имение соотечественнице, которая тоже оказалась во Франкфурте — и тут же попадает в ее сети. И едет за ней в Париж, бросив невесту.

Он не управляет жизнью — жизнь несет его, как щепку. Это не хладнокровный негодяй — наоборот, он искренний, спонтанный, горячее сердце. И этот неудержимый поток юношеской стихийности/неопытности/глупости изображен с такой достоверностью и на таком небольшом количестве страниц — виртуозная миниатюра на маковом зернышке.

Слабость характера здесь подается как следствие молодости. Автор явно «прощает» своего героя и дарит ему (и нам) хэппи-энд, сообщая успокоительные известия о том, что никто не пострадал, все друг без друга обошлись и жизнь прожили в общем-то неплохую.

"Вешние воды" – история первой любви и порочной страсти. Рассказчик и главный герой повести, Дмитрий Санин, вспоминает, как в молодости влюбился в итальянку Джемму. Решив продать имение, чтобы быть с возлюбленной, Санин обращается за помощью к Марье Николаевне Полозовой, жене давнего приятеля. Встреча эта оборачивается трагедией, обрекая героя вести последующие годы в одиночестве и сожалениях.

Сюжет повести крайне прост. Сама структура повествования (пятидесятилетний Санин вспоминает события юности) снимает любой элемент неожиданности: мы знаем, что развязка будет печальна, только пока не знаем, что к этому привело. Поэтому в событийном плане этот текст не впечатляет. Даже дуэль - ситуация довольно волнующая - не горячит кровь, так как очевидно, что она разрешится благополучно. (Тургенев и вовсе идет дальше: дуэль в "Вешних водах" напоминает некое театральное представление или обязательно-рутинный и утомительный элемент этикета, ибо как же не защитить честь девы.)

Нет, вся соль этой повести - в характерах. Санин предстает перед читателем двадцатидвухлетним юношей. Он наивен, благороден, но слабохарактерен (в повести на это Тургенев указывает несколько раз). Его любовь к Джемме - чувство возвышенное и прекрасное. Но пассивность и ведомость его характера - причина его падения. Отношения с Полозовой - страсть иррациональная. Ее Санин не любил ни мгновения, Полозова вызывала у него и опасения, и недоверие, но перед грубо-чувственным магнетизмом он не смог устоять. Со стороны Полозовой, естественно, никакого чувства не было, только пари, расставленные силки и торжество победителя. Итак, перед нами два типа любви: любви поэтически чистой и невинной, и любви страстно-телесной, где один - раб другого.

Наибольший интерес представляют здесь именно женские характеры. Джемма и Полозова - антиподы. Джемма - решительная, смелая, определение нравственной красоты и целостности. Полозова - меркантильная, циничная, порочная, наслаждается игрой с людьми и их чувствами. Неудивительно, что из всех героев благополучно судьба сложилась только у Джеммы (Санин одинок и несчастен, про Полозову мы узнаем лишь то, что она "давно умерла").

Не могу сказать, что эта повесть вызвала какие-то яркие эмоции. Движение сюжета было слишком предсказуемо для этого. И, наверное, бездумное поклонение Санина перед Полозовой (в момент, когда он без памяти влюблен в Джемму), затмившее собой все мысли и планы, мне очень сложно понять, а потому и поверить. В целом впечатление приятное, но несколько отстраненное.

Как же скучно было читать первые две третьи книги, не выразительный скучный сюжет, но... последняя одна третья, появление Марьи Николаевны-урагана, порыва, олицетворения женской силы, мощи я бы даже сказала, заставили впиться глазами в книгу и не отпускать ее до последней строчки.

Меня больше всего поразило, что Марье Николаевне было так же 22 года. По описаниям я думала, что это была опытная, повидавшая жизнь женщина под или за 40. А тут 22, так же как и Санину. Опять же контраст: возраст один, а какая пропасть в мироощущении. Не удивительно, что он пошел за ней как покорный телок. Какая там любовь к Джемме и любовь ли это была? Опять же-22 года.

Вот уж к какой рецензии я долго подступалась, так это к этой. И не потому, что ни слов подобрать, ни эмоций не выразить, а по причине обыкновенной задерганности и усталости. Зато сейчас, пока прежний ритм еще не набран, я попытаюсь поподчищать хвосты и навести порядок с отдачей долгов. Даже если должна только себе.

Итак, классика. Тургенев. "Вешние воды". Прекрасный язык. Не мой любимый - изысканно-достоевский. Но все же прекрасный. А вот история... Я понимаю, что, читая книгу 150 лет спустя после ее написания, нельзя утверждать, что что-то в ней банально. Но все же мужчина, который все сам и про***л по причине того, что у него что-то не поместилось в штанах и пожелало вырваться наружу скоропалительно, вместо подождать недельку-вторую и жениться на вроде как любимой женщине, вызывает у меня брезгливое недопонимание. И разговоры о том, что та, вторая, которая и выпустила беса из штанов, - роковая, кажутся мне исключительной ерундой.

Так что да, история грустна и неприятна. И виноват всего один человек, не сумевший справиться с собой. Но главное, что не жаль никого. Героя не жаль, потому как сам виноват. А за Джемму можно только порадоваться - уж больно легко (несмотря на душевные страдания) она отделалась и от жениха-купца, и от мямли и рохли героя. Ведь лучше начать бегать за юбками до свадьбы, чем после нее. А тут перетерпела - и нашла свое счастье, а не мучилась всю жизнь.