Цитаты из книги Swann’s Way

В самом деле, скупость ничуть не может повредить престижу, ибо она -- порок, а следовательно, может встретитьмя у людей, занимающих любое положение в обществе.

В ярком свете привычной памяти образы прошлого мало-помалу тускнеют, стираются, от них ничего не остаётся, мы их большн не найдём. Или, вернее, мы не могли бы их больше найти, если бы какое-нибудь сочетание слов не было тщательно спрятано в забвении.

В цветах было больше жизни, чем в книгах.

Ибо одна и та же болезнь эволюционирует, и сладостная отрава уже не может поглощаться по-прежнему, когда с годами уменьшается выносливость сердца.

Память является для нас обычно не хронологической последовательностью наших воспоминаний, но чем-то вроде отражения, опрокидивающего порядок отдельных частей.

Жизнь усеяна чудесами, на которые всегда могут надеяться влюблённые.

Каждому из нас трудно бывает точно определить, в какой мере наши слова и наши движения воспринимаются другими.

- Будем снисходительны к заблуждениям, а в особенности к заблуждениям молодости.

Смелость эта целиком оправдывается ходом событий.

(...) Они стали мне так дороги, что мысль о возможности огорчить их делалась для меня самого источником огорчения, заставляя видеть цель жизни уже не в истине, а в нежности, и в самой жизни видеть хорошее и плохое в зависимости от того, будут ли счастливы или несчастны мои родние.

Характер, который обнаруживается в нас во второй половине нашей жизни, не всегда является соответствием нашему прежнему характеру; (...) порою этот характер совершенно противоположный, совсем как костюм, вывернутый наизнанку.

...все цветы нашего сада и парка г-на Свана, кувшинки Вивоны, обыватели городка и их маленькие домики, церковь и весь Комбре со своими окрестностями, всё то, что обладает формой и плотью, - всё это, город и сады, всплыло из моей чашки чаю.

...я готов был всего себя отдать для достижения единственной цели: вновь найти её, подобно тем людям, что отправляются в путешествие, чтобы увидеть собственными глазами какой-нибудь желанный город, и воображают, будто можно насладиться в действительности прелестью грезы.

... не было бы ничего прекраснее поэзии, если бы все это была правда, если бы поэты действительно думали так, как они говорят. Но очень часто они самые расчетливые и корыстные люди на свете.

И всякий раз малодушие, отвлекающее нас от трудного дела, от большого начинания, советовало мне бросить это занятие, советовало пить чай, не думая ни о чем, кроме моих сегодняшних огорчений и планов на завтра — ведь эту жвачку можно пережевывать без конца.

Впрочем, все мои родные отметили ненормальную, раннюю, постыдную старость Свана и считали, что он ее заслужил, как все холостяки, для которых длинное «сегодня», не имеющее своего «завтра», тянется дольше, чем для других, потому что у них оно ничем не заполнено, мгновения с утра присчитываются одно к другому, не распределяясь между детьми.

«Не знаю, что это было, — пишет Сен-Симон, — оплошность или подвох, — продолжал он, — но только Молеврье вознамерился протянуть руку моим детям. Я вовремя это заметил и предотвратил». Дедушку привело в восторг выражение: «оплошность или подвох».

Однако мое перегруженное беспокойством сознание, такое же напряженное, как взгляды, которые я бросал на мать, было недоступно для внешних впечатлений. Мысли в него проникали, но так, что все прекрасное или даже смешное, способное растрогать меня или развлечь, оставалось снаружи.