From Sand and Ash

— А может, выйду за какого-нибудь милого еврейского мальчика, нарожаю ему толстых еврейских детишек и буду жить в гетто! Если, конечно, нас не выгонят из страны, как Шрайберов выгнали из Германии, моего дедушку Адлера – из Австрии, а дядю Феликса со дня на день – из Италии.

"Люди имеют право переживать горе так, как просит их душа."

Мама была любовью. Ей даже не нужно было стараться. Она просто… была.

– И что ты узнала? – спросил Анджело, немедленно напомнив себе отца Себастиано. Он скорее ухмыльнулся, стараясь сгладить впечатление.
– О, много чего. Но самого важного так и не поняла.
– Чего же?
– За что люди так нас ненавидят?

– Я верю в Бога. Не в людей, – ответил он мягко, но непреклонно, и Еве захотелось его ударить.
– Но Бог действует через людей. Разве нет?

Отец однажды сказал мне, что мы приходим на землю, чтобы учиться. Господь хочет, чтобы мы взяли от жизни все, чему она способа научить. А потом мы собираем эти знания, и они становятся нашим подношением Богу и человечеству. Но чтобы учиться, мы должны жить. А чтобы жить, иногда приходится сражаться.

– Есть вещи хуже страха.
– Какие?
– Смирение. Равнодушие. Страх доказывает, что ты еще не потеряла вкус к жизни.
– Тогда я ужасно хочу жить. Потому что мне чертовски страшно.

– Все в порядке, пап? – спросила она с тревогой.
– Sono felice se tu sei felice. – «Я счастлив, если ты счастлива». Так он всегда отвечал.
– Я счастлива, – нежно улыбнулась ему Ева.
– Тогда в моем мире все хорошо. 

-так что у тебя за проблемы с ногой?
-нет у меня с ногой никаких проблем... просто самой ноги нет
-можно посмотреть?
-зачем?
-я в жизни не видела потерянную ногу!
-в том то и трудность. нельзя увидеть то,чего нет
-тогда я хочу посмотреть на то,что осталось
-мне придется снять штаны
-и что? думаешь,меня смутят твои вонючие труселя?

Это война уже не между двумя равными, но противоборствующими силами, которые в чем-то не сошлись. Это война между добром и злом, правдой и неправдой. Зло должно быть остановлено. И его остановят

– А как же Бог?
– Бог простит.
– А мои клятвы?
– Бог простит.

Время не замедлилось, не было никаких знаков. Оно просто продолжало течь, лениво роняя секунды, совершенно безразличное к человечеству.

Бог действительно любит своих детей – всех до единого – и именно Он дарит нам мгновения света и радости посреди бесконечных испытаний.

Господь видел либо всех, либо никого. Слишком многие взывали к Нему в отчаянии, чтобы Он мог по-прежнему наблюдать за ними, ничего не делая.

Более достойный человек сражался бы за свою веру. Но я не такой человек. К стыду своему, я не такой.

Чума и правда однажды пощадила Флоренцию. Но гораздо чаще она заходила прямо в ворота.

Война ранила Флоренцию – состарила нестареющий город, – и теперь ее голова была низко опущена, точно у скорбящей вдовы.

...именно к этому во многом сводится жизнь людей в форме – солдат, врачей, капелланов. Кто-то указывает пальцем, и ты маршируешь. Возможно, иногда это даже к лучшему – не знать, что ожидает за поворотом. К лучшему, когда Господь молчит.

Но для Евы все это было чистой политикой, а политика в Италии предназначалась для политиков, а не для простых людей, которые обычно лишь пожимали плечами и возвращались к своим делам.

Мы слишком недавно выбрались из гетто, чтобы обзавестись чувством собственного достоинства. Надеемся на лучшее, готовимся к худшему, а когда это худшее происходит, говорим: ну, мы так и знали. Помнишь кафе на виа Сан-Джана, где я обычно пью кофе по утрам? Кто-то притащил туда старые ржавые ворота. Прислонил к стене напротив и повесил табличку:"Евреям место в гетто". Она там висит уже неделю. Никто ее не снял. И я не снял тоже.