From Sand and Ash

Когда он меня целует, когда обнимает, я начинаю верить, что жизнь состоит не только из боли, страха и страдания. И впервые за много лет чувствую надежду. Чувствую, что Бог действительно любит своих детей – всех до единого – и именно Он дарит нам мгновения света и радости посреди бесконечных испытаний.

Он был вынужден действовать. Действие и было жизнью – даже если вело оно к смерти.

– Золото, – пробормотала Ева. – Золото, которое мы так долго собирали… которого хотели немцы. Это ведь был обман? Чтобы усыпить нашу бдительность.

Анджело отступил на шаг, заглянул ей в лицо – и вдруг прошипел английское ругательство, которому научил Еву еще десять лет назад. После чего выпустил ее из рук и вцепился себе в волосы, повторяя грязное слово вновь и вновь. Голубые глаза пылали от бешенства.

– Да. Это был обман. Мы для них просто марионетки, а они дергают за ниточки.

– Немцы – логичные люди. Намного выгоднее забирать у нас золото, чем людей.

Ева лишь покачала головой. В преследовании евреев не было ни смысла, ни логики. Однако, жертвуя фамильные драгоценности, она на секунду поверила в правоту дяди Августо.

Святой Георгий рискнул всем, и теперь он бессмертен

Война превратила традиции в посмешище.

Когда дети страдают, те, кто их любит, но не может облегчить их агонию, мучаются вдвойне.

«Наши убеждения необязательно основываются на личном опыте, но, когда это так, их почти невозможно переломить».

«– Католицизм такой… вычурный, – наконец сказала Ева, пытаясь охватить взглядом все и сразу.
– За это я его, в частности, и люблю. Он сложный, прекрасный… И каждая деталь обладает ритуальным значением. Пожалуй, он как красивая женщина. Ни на минуту не дает расслабиться».

Жизнь – это ад с редкими просветами неба, которые лишь делают надежду еще более болезненной. Жизнь невыносима. Уродлива. Мучительна. Это пытка.

Истина иногда принимает причудливые формы.

...война лишает людей видения перспективы. В такое время остаются только жизнь и смерть, «сейчас» и «никогда». Война толкает человека на поступки, от которых он в другом случае воздержался бы. Именно потому, что «никогда» выглядит слишком пугающе, а «сейчас» обещает утешение. «Будем есть и пить, ибо завтра умрем».

«Любовь – единственное переживание, доступное нам, женщинам».

— Ты покойница, – выплюнул он наконец. – Ты это понимаешь?

— Мы все умрем, капитан, рано или поздно, – ответила Ева, складывая руки на груди. – На вашем месте я бы прикончила меня сейчас. Потому что в противном случае я расскажу всему миру, что вы за человек и что сделали. Расскажу Грете, что вы ополоумевший убийца. Хотя, подозреваю, она знает

- Чем дольше я смотрю на мир, тем труднее мне верить в Бога, – признался он [Анджело] сипло. – Но как я тогда могу быть священником? Иногда мне кажется, что верить слишком больно.
– Не верить еще больнее, – прошептала Ева, гладя его по волосам. – Я начинаю думать, что только благодаря Богу хоть кто-то из нас все еще жив.

Невозможно бояться того, что уже случилось.

Знаешь, Анджело, а ведь святой Георгий умер больше пятнадцати веков назад. Однако вот они мы – стоим здесь и о нем разговариваем. Разве это не бессмертие… в некотором роде?