Победа христианства, которое в IV в. стало «официальной» религией Римской империи, обеспечила сохранность огромного количества свидетельств, доказательств и апологий христианских авторов и почти полное отсутствие текстов их традиционалистских, языческих оппонентов, содержавших возражения против новой религии. В письмах Плиния и Траяна сохранилась едва ли не самая значительная по объему дискуссия противников христианства. Христианские тексты III, IV и V вв. стали выдающимися примерами переписывания истории в угоду представлениям победителей. Христианам удалось справиться как со своими языческими противниками, несмотря на первоначальное жестокое преследование со стороны римского государства, так и с внутренним расколом (ересями, как это позже было названо), что способствовало появлению ортодоксального христианства.
Дело в том, что спустя два века после распятия Христа раннее христианство 30-х гг. трудно распознать среди других течений. Оно начиналось как радикальная иудейская секта, а когда и где оно размежевалось с иудаизмом, сказать сейчас невозможно. Неясно также, когда христиане стали себя так именовать; изначально это могло быть прозвище, которое им дали другие. Долгие годы число их было невелико. По некоторым оценкам, к 200 г. в Римской империи при населении от 50 млн до 60 млн человек числилось около 200 000 христиан, хотя могло казаться, что их больше, так как они в основном селились в городах. Слово «язычник» было ими придумано, чтобы называть любого, кто не был христианином или иудеем, и оно означало как иноверца, приверженца народной религии (еврейское «гой», греческое «этнос» из Библии перевели на русский как «язык» в значении «народ»), так и крестьянина, простолюдина. Они придерживались особых верований и взглядов о природе Бога и Христа, принципов веры, которые постепенно, с большими трудностями, выкристаллизовались в христианские догматы (не один-единственный, а несколько), известные нам и теперь. Многие и тогда резонно задавались вопросами: был ли Христос женат и имел ли детей? Что конкретно произошло во время распятия? Умер он или нет?

До нас не дошли высказывания Боудикки или других участников восстаний. Ближе всего к таким описаниям, которыми мы можем воспользоваться, является многотомная история Иосифа Флавия, который был участником восстания против римлян и создал субъективное описание этого восстания, закончив его взятием Масады. При этом писал он свой труд в удобном кабинете в Риме. Был ли он предателем, эмигрантом или прозорливым политиком, Флавий получил это жилье при поддержке императора Веспасиана, и все же его труд весьма пристрастен. Работы Тацита и других римских авторов приводят длинные речи наиболее известных противников римского правления. В таких речах Боудикка разоблачает аморальную роскошь римской «цивилизации» и изнеженность римлян, сожалея об утраченной свободе (libertas) бриттов – утрате, символом которой было изнасилование ее дочерей. В Германии Юлий Цивилис воодушевлял своих последователей, сравнивая римское правление с рабством, а не с союзом, и приводил примеры несправедливых требований, налагавшихся имперской властью. В написанной Тацитом биографии его тестя приводятся впечатляющие слова, которые один из врагов Рима произнес в речи перед началом битвы с Агриколой, бросая вызов римскому правлению и его сущности. Римляне, утверждает он, – это грабители мира, ненасытные в стремлении к господству и прибыли. И в словах, которые до сих пор впечатляют, он суммирует суть римской империи: «…и создав пустыню, они говорят, что принесли мир» («solitudinem faciunt, pacem appellant»).

Местные мятежники, скорее всего, не произносили таких изысканных фраз накануне битвы. Маловероятно, чтобы римские историки, которые вложили слова в их уста, знали, что именно они говорили по такому случаю. Их привела бы в ужас мысль о необходимости жить при реальной Боудикке. Зато они знали, какими могли быть претензии к римской власти и какими словами их выразить. Жаль, конечно, что мы не можем прочитать текстов, выражающих мысли самих инакомыслящих провинциалов, но старания римских авторов вообразить, каково быть противником их родной римской власти, представляются тем более ценными: римская культура и власть такими усилиями понять и были замечательны. В конце I в. историк Саллюстий, оглядываясь назад, назвал разрушение Карфагена и Коринфа в 146 г. до н. э. поворотным моментом, с которого начинается упадок Рима, и он попытался воссоздать представления царя Югурты о римлянах (как о жадных до власти, коррумпированных и неразумно противостоящих монархии). Спустя примерно столетие Тацит и другие авторы пытались вообразить причины, побуждавшие провинциалов восставать против власти Римской империи. Никто не смог предъявить более жестких претензий, чем те, что римские писатели вложили в уста мятежников.

Боудикка, или Будуика (мы не знаем точно, как писалось ее имя, вероятно, она и сама этого не знала) не была яростным противником Рима, но принадлежала к семье элиты, сотрудничавшей с римской властью. Она была вдовой Прасутага, вождя бриттов в Восточной Англии и союзника Рима (еще один Тиберий Клавдий Тогидубнус). Прасутаг завещал половину своих владений императору, а другую половину своим дочерям – мудрый шаг, направленный на сохранение мирных отношений. В данном случае, согласно римским авторам, искрой, которая вызвала восстание, было поведение римлян, которые вступали в права наследства. Они ворвались с намеренной, неприкрытой жестокостью, солдаты разграбили имущество Прасутага, изнасиловали дочерей, избили плетьми его вдову. В ответ Боудикка подняла своих сторонников и начала восстание.
Как обычно бывало в случае таких восстаний, за кратковременным успехом бунтовщиков и террором римлян рано или поздно следовала сокрушительная победа римлян. Добровольцы Боудикки мгновенно разрушили три римских города в новой провинции, сожгли их дотла и убили жителей с особой жестокостью. Один римский историк, как можно предположить, смешивая свои фантазии с женоненавистничеством и патриотизмом, описывает, как повстанцы Боудикки вешали женщин противника, отрезали им груди и зашивали их в рот, чтобы выглядело, «будто они их ели». Как только вести об этом достигли наместника провинции, который в это время вел боевые действия за 400 км отсюда в Уэльсе, он развернул армию и уничтожил повстанцев. Тацит приводит явно завышенную и маловероятную цифру британских потерь в 80 000 против всего лишь 400 римлян. Боудикка приняла яд, и, согласно одной невероятной легенде, была похоронена где-то под платформой № 10 железнодорожной станции Кингс-Кросс в Северном Лондоне.

Нам остается только догадываться, каковы были цели Боудикки. Ее действительная история окружена древними и современными мифами. Для римских авторов она была одновременно символом ужаса и восхищения. Королева воинов, мужеподобная красавица, Клеопатра варваров: очень высокого роста, мужского телосложения, с пронизывающим взглядом и резким голосом, с копной рыжих волос, спадающих до бедер, – так она была описана спустя столетия кем-то, кто никак не мог знать, как она на самом деле выглядела. В Британии за последние несколько столетий она превратилась в национальную героиню, и ее особо неприглядные черты сочли выдумкой римской пропаганды. Ее также превратили в символический прообраз Британской Империи, которая в урочный час превзошла Древний Рим. «В места, что Цезарь и не знал, / Придут твои сыны»,[97] – гласит надпись на пьедестале ее статуи у Темзы: от империи – к еще большей империи.

Мятежи, о которых у нас есть сведения, не были организованы борцами за идею или узколобыми националистами. Желание избавиться от римлян никогда не было похоже на движение за независимость в современном смысле. Равно как не были бунты проявлением классового или религиозного фанатизма. Религия часто поддерживала устремления недовольных и снабжала их ритуалами и символами, от мессианских ожиданий иудеев до человеческих жертвоприношений, которые Арминий предположительно устраивал в Тевтобургском лесу, но это не были религиозные восстания. Чаще всего они возглавлялись провинциальной аристократией, и такой поворот событий был сигналом, что в неформальном сговоре между местной элитой и римскими властями что-то пошло не так. Иными словами, мятежи были ценой, которую римляне платили за то, что слишком рассчитывали на сотрудничество. Восстания обычно вспыхивали из-за какого-нибудь подстрекательского или оскорбительного действия со стороны римлян, которое разрушало хрупкое равновесие сил.

Император пригласил группу сенаторов и всадников на банкет, где они к своему ужасу обнаружили, что все выдержано в черных тонах, от диванов до посуды и прислуживающих мальчиков. Имя каждого гостя было начертано на табличке вроде могильной плиты, и весь вечер беседа императора вертелась вокруг темы смерти. Все были уверены, что не увидят рассвета. Но ошиблись. Когда они вернулись домой и услышали ожидаемый стук в дверь, вместо наемного убийцы они обнаружили одного из сотрудников дворца, нагруженного дарами с банкета, включая их собственную именную табличку и личного официанта.

Отношение свободного населения к своим рабам и в целом к институту рабовладения было настолько же разнообразно, насколько и противоречиво. Со стороны владельцев презрение и садизм сочетались с осознанием своей зависимости и уязвимости и страхом перед рабами, что отразилось в многочисленных поговорках и историях. «Все рабы – враги», – сообщала народная римская мудрость. В правление императора Нерона, когда кому-то пришла гениальная мысль принудить всех невольников носить униформу, от затеи отказались именно потому, что тут-то рабы увидели бы, какую многочисленную силу они составляют.