Мой мескалитовый трип

Ещё одно эссе Пелевина о Кастанеде. По-прежнему остроумное и объясняющее многие социальные явления:

Одним из терминов, вошедших в современный английский из русского вслед за «гулагом» и «погромом», был «самиздат». Он обычно определяется как система тайной публикации антисоветских текстов в странах бывшего восточного блока. Говоря «самиздат», обычно имеют в виду Солженицына. Но в действительности, «самиздат» означал Кастанеду. Этому есть простое объяснение: когда вы живете в гулаге со дня вашего рождения, чтение книги о гулаге в свободное время выглядит уж слишком патриотически. Вам хочется чего-то иного.

(А действительно, среди ваших старших родственников (о современности я даже не говорю, среди людей, родившихся после распада СССР, немногие вообще знают, кто такой Солженицын, впрочем, как и большинство других людей-мегалитов советской эпохи, переставших быть интересными с появлением выбора или утратой актуальности (в последнее десятилетие, впрочем, снова её приобретающего) конфликта между обитателями гулага и его надзирателями) и их друзей есть хотя бы один, интересующийся творчеством Солженицына, Шаламова или лагерными мемуарами?), но уже показывающее явные признаки разобожествления учителя.

Здесь уже видно, что Виктор Олегович начал относиться к Кастанеде если не как к равному, то, по крайней мере, как к человеку. Имеет право, по прошествии времени стало ясно, что его творчество и есть творчество Кастанеды:

Что же заставляет меня возвращаться к Кастанеде? Я всё знаю, относительно той иронии, которой так привлекают его книги — во многих случаях она обоснована. Моя собственная проблема с метафизической моделью Кастанеды много глубже, чем вся критика, которую я выслушал. Но все же я люблю его. Даже с синеватым ореолом. Он очень похож на тот горбатый монстр-кактус. Он не имеет голографического сертификата, что он подлинный Пейот, он не может приподнять над землей, и, возможно, не имеет даже права называться кактусом. Но он дарит вам незначительный побочный эффект, который вдруг делает центр краем, а край центром. Со всеми своими фокусами и провалами, он сияет высоко над пёстрой толпой многих «своим особенным голосом» на крутом маршруте от мрака до забвения. Независимо от того, какие ошибки содержат его книги, они обладают очень редким качеством, самым важным в мире, его трудно определить иначе, чем в собственных терминах Кастанеды: они имеют душу.