Картахена

ее рассуждения хороши, если верить, что камень падает потому, что так хочет камень. А камень падает потому, что ему некуда больше деться.

Этот человек поначалу был вне подозрений, но что-то с ним было не то, я знала это каждый раз, когда видела его: у меня леденел язык и в животе начинала биться большая грязная птица. Понимаете? Это как любовь. Я и думала, что это любовь!

От комедии всегда пахнет прогорклым маслом, а вот ненависть, настоящая ненависть не имеет запаха и, даже высохнув в пыль, еще годится в употребление.

Во всех совпадениях нужно видеть небесный палец.

Можно ли быть убийцей, обладая безупречными щиколотками?

Босиком, сказала она, удобнее делать всякие незаконные вещи.

Столько лиц, столько лиц,а хороши только дети.

Надежный друг познается в ненадежном деле.

Знание перестало быть частью ума

Если бы я носил сердце на рукаве, мое сердце расклевали бы галки.

Стоит человеку решить, что он создан для ненависти, скреплен ею, как будто музейный скелет хищного существа – проволокой, как он становится хрупким, и, если проволоку выдернуть, он рассыплется на тысячу позвонков и мелких хрящиков.

Точки умолчания в божественной геометрии считаются опасными дырками: стоит завести такую точку, и от нее по поверхности жизни ползут трещины

Иногда я ловлю себя на том, что подражаю его манере всюду вставлять сравнения, даже когда говорю сама с собой. Мне кажется, что с тех пор, как я его встретила, я как будто пытаюсь встать внутри себя на цыпочки.

Ты принимаешь дохлых пчел за изюм, парень.

Слезы остановились где-то в голове, не в горле, а именно в голове – я ощущала их будто холодные стеклянные шарики, слишком крупные, чтобы выкатиться из глаз. Они перекатывались во лбу и в носу, больно стукаясь боками

Женщины - привратницы хаоса, им доверяешь по умолчанию, если они плохо держат дверь, то темнота проникает повсюду.

Забавно узнать о себе какие-то вещи, которые определяют тебя как разумное существо, способное менять ход событий. Да, вот именно, определяют. Человеку нашего времени трудно определиться, он так тесно существует в стае (или в рое?), что его ограничительные винты разболтаны, пределы размыты, и он легко переливается в другого, такого же смутного и недостоверного.

Он знал, что повесть никуда не годится, он собирал ее из мертвых частей времени, будто Изида - разрозненные куски Озириса. Книга горчила, пенилась и отдавала застоявшейся яростью, будто тинистой водой с увядшими стеблями. В ней не было ни вымысла, ни той случайной мякоти прозрения, необходимой для настоящего текста, одно только перечислением событий, список необходимых потерь, как говорил его друг-математик.