Цитаты из книги Memory and Dream

- Когда-то все люди говорили на одном языке, - однажды рассказывал ей Рашкин, поддавшись резко возникающему желанию поговорить. – Потом мы захотели не только добраться до неба, но и возомнить себя равными Богу. Недостроенная башня обрушилась, и люди перестали понимать друг друга. В тот день разделились не только наречия, но и искусства. Люди потеряли возможность общаться между собой как при помощи слов, так и при помощи произведений искусства. Первоначальный язык, доступный каждому, исчез с лица земли. В этой студии мы с тобой стремимся хотя бы отчасти возродить тот язык. Так же как отчаявшиеся люди, застигнутые бедствием в Вавилоне, мы пытались отыскать улетевшее эхо. Представь, чего можно было достичь, вспомнив то древнее наречие...

— Я считаю, нам здесь не хватает мужского начала. — Ты могла бы завести себе приятеля. — Не думаю. Они требуют слишком много внимания. — А разве коты не требуют внимания? — Не в такой степени, — ответила Кэти. — Я достаточно насмотрелась на тебя: тебе пришлось изменить свою жизнь, и теперь ты беспокоишься, что подумает Джон, если ты не проведешь с ним тот или иной вечер. Коты не такие. Они намного спокойнее. — Ты, наверно, никогда не держала в доме кота, — рассмеялась Иззи. — Но разве я не права? Я считаю, что мужчины похожи на собак — постоянно заглядывают в лицо и жаждут общения. А женщины больше напоминают кошек — всегда готовы принять факты такими, какие они есть. — Боюсь, что мужчины с тобой не согласятся. — Но они будут не правы. Или правы лишь отчасти, — добавила Кэти. — Чем сильнее женщина, тем неувереннее чувствует себя мужчина рядом с ней. Для женщин всё наоборот. Мы приветствуем силу — и наших партнеров, и свою собственную. Хочешь чаю?

Когда-то давно Рашкин сказал ей, что малодушие – такое же преступление, как и все остальные. – Вся разница состоит в том, – объяснял он тогда, – что оно совершается постепенно. Мы не предпринимаем никаких действий, а просто уступаем собственной трусости. Изабель, мы живем в таком мире, где малодушие приветствуется, но мы называем его компромиссом. Всё дело в названии. Мы говорим, что не стоит поднимать шум. Мы не отстаиваем свои убеждения только потому, что боимся кого-то побеспокоить. Неважно, идет ли речь об искусстве или о борьбе с несправедливостью, но девять человек из десяти позволят не считаться с собой, поскольку они слишком запуганы, чтобы выразить свое мнение.

Кто я такой, чем занимаюсь, как проводу свою жизнь, все эти вопросы не имеют ничего общего с единственной гранью моей натуры, открытой обществу, - с моим творчеством. Работ должны говорить сами за себя; все остальное не имеет значения и является вторжением в мою частную жизнь. Как только я позволю увидеть меня с другой стороны, искусство тут же отойдет на второй план. Тогда мои картины будут оценивать с другой точки зрения, в зависимости от моего образа жизни, от украшений на стенах моего дома, от того, что я ем на завтрак и часто ли посещаю уборную. Я допускаю, что люди хотят знать такие вещи. Они считают, что это поможет им постичь искусство. Но если они рассматривают картины с такой точки зрения, они принижают одновременно и художника, и свою собственную способность к восприятию.

Возьмите, например, искусство: музыку, живопись, литературу, что угодно. Принято считать, что именно искусство способно разрушить границы между людьми и помочь найти точки соприкосновения, чтобы облегчить общение. Но вместе с тем лучшие произведения искусства предполагают возможность индивидуальных интерпретаций. Никто не желает, чтобы на его творение навешивали ярлык, разве что чисто теоретически. Ни один автор не согласится, чтобы его работу поместили в витрину и надписали, что она значит именно это, а не что-то иное. Каждый из нас посещает выставки, читает книги, смотрит спектакли и выносит что-то для себя, при этом не забывая заглядывать через чужое плечо и сравнивать результаты наблюдений, изменяя собственные выводы и в конце концов получая совершенно разные впечатления из одного и того же источника. Всё бы ничего, но во время обсуждения того или иного произведения каждый из нас считает, что все остальные увидели то же самое, что и он.