Старые мастера

Все картины, по крайней мере висящие в Художественно-историческом музее, представляют собою казенное искусство. Все это католическое, казенное искусство, угодное церкви и государству, и больше ничего. Здесь нет, как любит выражаться Регер, ни одного лица, только лики. Нет ни одной головы, лишь главы. Всякий раз изображена только парадная сторона, и ни в коем случае изнанка, кругом иллюзия и ложь вместо действительности и правды. Все эти художники служили государству, угождая заказчикам, исключением не являлся даже Рембрандт

Мое детство было прекрасным, но одновременно оно было жестоким и ужасным, поскольку у бабушки с дедушкой я мог оставаться естественным человеком, в школе же мне надлежало быть человеком государственным, одну половину дня я был естественным, а другую — государственным, в послеполуденные часы я был естественным и счастливым, зато в утренние часы до середины дня я был государственным и несчастным человеком. Во второй половине дня я становился самым счастливым человеком на свете, зато в первой половине дня я бывал самым несчастным. Я до сих пор помню, что многие годы был с утра самым несчастным человеком на свете, но становился к вечеру самым счастливым. Дома у бабушки с дедушкой я был естествен и счастлив, зато в школе нашего провинциального городка я был неестествен и несчастлив.

Я, как и нынешние молодые люди, получил от своих наставников в наследство лишь их бездарность, тупость, духовную и душевную нищету. Образование, даваемое школой, – это кромешный хаос. На десятилетия вперед они самым безжалостным образом уничтожили все изначально заложенные во мне задатки, благодаря которым я смог бы вырасти в гармонии с окружающим меня миром. И мои учителя были жестоки, тупы и безнравственны, они отличались абсолютным пренебрежением к личности, которое диктовалось государством, требовавшим, чтобы в угоду ему в каждом юном существе было бы подавлено и даже умерщвлено природное, естественное начало.

Не существует совершенных картин, не существует совершенных книг, не существует совершенного музыкального произведения, сказал Регер, такова правда, которая позволяет мне, всегда склонному к отчаянию, и дальше полагаться на собственную голову. Ведь голова должна работать, искать ошибки, находить промахи. Человеческая голова может только тогда считаться подлинно человеческой головой, когда она ищет человеческие ошибки. Человеческая голова не может считаться подлинно человеческой головой, если она не ищет человеческих ошибок

Совершенство не только кажется нам уничижающим нас, оно нас действительно уничижает; все картины, которые висят на стенах этого музея и именуются шедеврами, уничижают нас. Однако, по-моему, истинно совершенного, целого и законченного не существует вообще, поэтому каждый раз, когда мне удается разложить на фрагменты какой-либо из висящих здесь шедевров за счет того, что благодаря долгому поиску я нахожу в нем грубую ошибку, явную причину творческой неудачи художника, мне кажется, что я продвинулся на шаг вперед.

Даже философский трактат усваивается лучше, если не глотать его целиком, а вкусить от него лишь малую толику, которая при удаче поможет оценить целое. Наивысшее наслаждение вообще получаешь от фрагментов, сама жизнь доставляет это наивысшее наслаждение лишь тогда, когда она воспринимается через фрагмент; и, напротив, все целое, законченное и совершенное оказывается безобразным и ужасным. Только при большом везении или умении извлечь из целого, законченного некий фрагмент, при способности воспринять его как таковой можно получить истинное удовольствие или даже величайшее наслаждение. Наш век давно уже невыносим как целое, сказал Регер, он сносен лишь фрагментарно. Целое и совершенное — невыносимо.

Лучше прочесть всего дюжину страниц книги, но зато очень вдумчиво и тем самым проникнуть, так сказать, в суть замысла, нежели проглотить книгу целиком, как это делает обычный читатель, имеющий, в конце концов, о прочитанной книге столь же малое представление, как пассажир самолета о ландшафте, над которым он пролетает. Даже общие очертания остаются ему недоступны. Люди сегодня читают, будто летают, они читают все и не знают ничего. Я же, вообразите себе, как бы вхожу внутрь книги, обживаю ее, две-три странички, допустим, какого-либо философского трактата, словно это некий пейзаж, часть природы или же страна, государство, даже целый континент, да что угодно; ведь главное обжить открытый континент не вполсилы, по-настоящему, изучить его, исследовать, и лишь только после того, как весь континент, то бишь книга, обжита и исследована со всею доступной мне дотошностью, я смогу судить о ней в целом.

я прочитал уже сотни книг, впрочем, это не означает, что каждая книга прочитана от начала до конца; я вообще за всю мою жизнь не прочитал до конца ни одной книги, мой оригинальный способ чтения состоит во вдумчивом перелистывании, то есть я предпочитаю перелистывание страниц их прочтению и иногда перелистываю десятки, даже сотни страниц, прежде чем прочитать хотя бы одну-единственную. Зато уж если читать сию единственную страницу, то я люблю читать ее так вдумчиво, как обычно этого не делает ни один даже самый заядлый читатель. Я, видите ли, скорее листатель, нежели читатель, я люблю листать не меньше, чем читать; за свою жизнь я в миллион раз больше перелистал страниц, чем их читал, причем перелистывание доставляло мне столько же удовольствия и духовного наслаждения, сколько самое чтение.