Старые мастера

Государство рождает детей для жизни в государстве, которое никогда уж не отпустит своих детей от себя. Оглянитесь по сторонам, кругом — государственные дети, государственные учителя, государственные рабочие, государственные чиновники, государственные старики и государственные покойники, это действительно так. В государстве есть место только государственному человеку, оно и делает таковых. Естественного человека больше нет, существует только государственный человек, а там, где естественный человек еще остался, его преследуют, за ним охотятся, его либо затравливают насмерть, либо делают из него государственного человека.

Учителя вдалбливают ученикам, что и как должно быть, не терпя ни малейшего своемыслия, ибо никакого своемыслия не терпит наше католическое государство, и, в конце концов, у ребенка не остается ничего, решительно ничего своего. Ребенка пичкают казенщиной подобно тому, как при откорме пичкают гусей кукурузой, в ребенка вдалбливается казенщина до тех пор, пока голова его не будет забита окончательно. Государство полагает, будто дети принадлежат ему, государству, и веками действует сообразно этому представлению, калеча людей. Получается, что на самом деле детей производит на свет государство, то есть на свете есть только государственные дети, и это действительно так. Свободных детей нет, есть только государственные дети, поэтому государство вольно делать с ними все, что ему заблагорассудится; хотя матерям внушают, будто именно они рождают детей, на самом же деле детей производит на свет чрево государства.

Учителя — с ног до головы обыватели, поэтому они инстинктивно подавляют в ребятах эту волшебную тягу к прекрасному, подменяя истинное искусство своим примитивным, тупым дилетантизмом; в школах создаются идиотские кружки игры на флейте или хорового пения, что способно навсегда отвратить ребят от искусства. Так учителя перекрывают детям доступ к искусству. Педагоги сами не знают, что такое искусство, поэтому они не в состоянии объяснить этого ребятам, ничему не могут их научить и, следовательно, ведут их не навстречу искусству, а прочь от него; они подталкивают ребят ко всяческой самодеятельности, что должно их отвратить от истинного искусства.

Побродите по Вене, исходите ее вдоль и поперек, вся Вена покажется вам смешной, все встречные прохожие, все, что вы увидите, будет ужасно смешным, и вы поймете, что вы живете в смехотворнейшем, пришедшем в полной упадок мире. Внезапно весь мир станет для вас похожим на карикатуру. Но чтобы окарикатурить мир, нужна сила, сказал Регер, высочайшая сила духа, без которой не выжить. Ведь, в конце концов, одолеть можно лишь то, что кажется смешным; только увидев этот мир и эту жизнь смешными, можно продвинуться дальше, иного способа, более надёжного, нам попросту не дано

Поглядите, до чего смешон папа во время своих вояжей по разным странам; словно раскрашенная кукла сидит он под пуленепробиваемым стеклянным колпаком своего папомобиля, а вокруг толпятся такие же куклы рангом пониже. Попробуйте побеседовать с любым из ныне здравствующих, последних и вечно жалующихся монархов, вы увидите, до чего все они смешны; попробуйте поговорить с любым из наших коммунистических бонз, вы увидите, что и они смешны. Сходите на новогодний прием нашего федерального президента, вам станет тошно и смешно от его словоохотливости и его упоения своею сенильной болтовней, своею ролью отца нации.

Замечательная, великолепная картина может оказаться невыносимой, если не представить ее себе в виде карикатуры; выдающийся человек, так называемая яркая личность также может оказаться невыносимой, пока не превратишь в карикатуру этого выдающегося человека, эту яркую личность. Когда долго рассматриваешь какую-либо картину, даже самую серьезную, надо представить ее себе в виде карикатуры, иначе эта картина становится невыносимой; точно так же следует окарикатуривать своих родителей или начальников, если таковые имеются, весь мир,

На свете нет ничего выше искусства, но нет ничего и отвратительней его, сказал он. Тем не менее мы силимся уверить себя, будто существует лишь высокое, высочайшее искусство, ибо готовы впасть в отчаяние от мысли, что это не так. Мы не хуже других знаем, что искусство со всей его беспощадностью и смехотворностью в конце концов отправляется на мусорную свалку истории, однако самонадеянно продолжаем веровать в существование высокого искусства. Нам прекрасно известно, что в искусстве полно бездарей и неудачников, но мы не хотим это сознавать, ибо подобное сознание было бы для нас гибельным

Искусство не предназначено для тотального, исчерпывающего восприятия, будь то рассматривание картины, слушание музыки или чтение книги. Искусство рассчитано на духовно-неразвитую часть человечества, на людей обычных и заурядных, я бы сказал — искусство рассчитано прежде всего на легковерного обывателя. Каким бы прославленным ни было произведение архитектуры, оно может быть, именно потому, что считается великим, — буквально на глазах скукоживается и превращается в нечто смехотворное, если взглянуть на великое произведение архитектуры критически

Не пожалейте времени, чтобы перечитать Гёте, только сделайте это вдумчивее, чем обычно, пристальнее и дерзновеннее, чем обычно и прочитанное покажется вам смехотворным совершенно независимо от того, какую именно книгу вы читали; достаточно лишь перечитать что-то несколько раз, и тогда даже самые умные мысли покажутся вам глупостью. Но беда если вы и впрямь проявите вдумчивость, этим вы погубите все, даже самые любимые ваши вещи. Не смотрите на картину слишком долго, не вчитывайтесь в книгу слишком глубоко, не вслушивайтесь в музыку слишком внимательно, иначе вы погубите и испортите все, в том числе самое прекрасное и полезное из того, что есть на свете. Читайте вашу любимую книгу, но избегайте ее тотального прочтения, слушайте любимую музыку, смотрите на любимую картину, однако избегайте их тотального восприятия.

Художники, как правило, не отличаются сильным характером, наоборот, характером они обычно слабы, и вкус у них дурной, сказал вчера Регер; вы не сможете назвать ни одного великого художника из так называемых Старых мастеров, у которого был бы сильный характер и одновременно хороший вкус; под сильным характером я понимаю, например, всего-навсего неподкупность. Все великие художники, все Старые мастера были продажны, поэтому их искусство мне так отвратительно. Я прекрасно их понимаю, однако они мне глубоко отвратительны.

Художники писали не то, что им велело сердце, а то, что им заказывали, или то, что могло принести им деньги или славу. Повергавшие прежде меня в ужас Старые мастера, к которым сейчас я испытываю отвращение, всегда служили своему господину, а не людям. Они всегда рисовали приукрашенный, фальшивый мир в надежде на деньги и славу; в своем творчестве они всегда руководствовались лишь корыстолюбием и честолюбием; они творили не потому, что исполняли свое призвание, а потому, что хотели денег или славы либо и денег и славы одновременно. В Европе они всегда служили своему католическому Богу и его католическим божкам. Каждый, пусть самый гениальный мазок так называемых Старых мастеров — ложь