Воровский

«Главное сейчас – укрепить власть. И это, видимо, еще не все уяснили себе. Но они поймут. Ильич поможет…» Итак, Вацлав Вацлавович Воровский, человек легко подпадающий под влияние посторонних людей. Судьбе было угодно, чтобы этими людьми стали Ленин, с его многочисленными родственниками и друзьями. Примкнув к этой «шушере» Воровский, тем не менее, пытался сохранить хотя бы какие-то внешние признаки самостоятельности. Хотя, какие там могут быть признаки самостоятельности при организации, построенной на принципах тюремной автаркии? Воровский, однако, гордо именовал себя «марксистским лягушонком с народническим хвостом». Он с радостью направляется на отдых в ссылку и там не только набирает килограммы революционного и жирного веса, но и, вероятно, богатеет материально. Ибо, по возвращении из ссылки Воровский сразу же направляется в Женеву, в этот центр русской эмиграции. Именно из этого замечательного городка поступали тиражи газеты «Искра». Воровского, как человека с подвешенным языком, Ленин берет в редакцию «Искры». Там он учится у Ильича и Плеханова искусству словесного блуда. Но не долго! Всего лишь два с половиной месяца. Он учиться не только словоблудить, но и трактовать. Там все так делали. Бауман, например, писал комментарии к меньшевистским протоколам. Ленин, присосавшись пиявкой к познаниям Плеханова, просто пришел на готовенькое и переманивал его сторонников к себе. Крутился там и Литвинов (кличка «Папаша»), будущий полпред большевиков в Англии. Воровский же был нужен Ильичу для количественного перевеса в голосах при спорах с меньшевиками. Еще его использовали в качестве курьера-гонца, для выяснений настроений у разных иностранных либералов и немецких социал-демократов, а точнее – для воровства идей! В Берлине, например, Воровский встречался с Рейснером. Ильич, на первых порах, был доволен Воровским и даже думает о том, чтобы противопоставить того Плеханову. Воровский получает рекомендацию Ленина в международное социалистическое бюро, но ЦК не поддержал кандидатуру. Тогда Воровскому поручают выпуск газеты «Новая жизнь» в Петербурге. Двуликий Ильич хотел подключить к этой работе и Плеханова, объединить силы, так сказать. Но Плеханов послал Ленина к большевистской матери и отказался. Воровскому приходится работать с Горьким и Андреевой, которая и была официальной издательницей газеты. Под псевдонимом Адамовича Воровский пишет статьи. Но ручки его тянутся к насилию. Он даже изготавливает особый револьвер с маленьким штыком, которым можно резать врагов. Шахид Бонч-Бруевич перевозил на себе взрывчатку. Так готовилось вооруженное восстание, попытка коего и произошла в 1905 году. После восстания Воровский, с истинно большевистским сволочизмом смотрит на то, как бегут из России первые политэмигранты и «жалеет» их. Но он то не бежит. И отсюда вопрос: не являлась ли первая революция попыткой сплавить неугодных, или проще сказать умных» революционеров, которые бы могли помешать матросне править бал потом в 1917 году? Воровский начинает утверждать, что плехановский перевод «Манифеста» очень неточный и вот он-то, Воровский, уж сделает самый совершенный перевод этой библии марксизма. И он переводит «Манифест» заново. Но все уже было предопределено кураторами революционеров и в его добровольных попытках чем-то помочь не был никто заинтересован. Он просто сидел в Берлине и «делал хорошую мину при плохой игре». Хорошей миной было посещение русских социал-демократов и, вероятно, обкладывание их податью. А вот Горьких отправился аж в Америку для пополнения партийной кассы. И об этом спокойно пишется в книге, как о самом обычном факте. Перевод «Манифеста» был выпущен в 1906 году. Кажется, что неудачу первой русской революции списали на неправильный перевод. Срочно ищутся новые идеалы революции. Воровский встречается с Жоресом и дает тому свои пояснения, почему русская социал-демократическая партия раскололась. А раскол был потому, что Плеханов не хотел крови, а Воровский, Красин и Луначарский жаждали ее и грезили о вооруженном восстании. Воровский меняет газеты, как явки. С такой же легкостью он меняет объекты своих нападок. Вскоре он уже критикует «краснобаев-кадетов». Правда, псевдонимы, под которыми он публикуется, Воровский также часто меняет. Все это создает иллюзию, что в стране много разных писателей и газет революционной направленности, но на самом деле это одни и те же люди. И вот уже печатается газета «Казарма» - специально для солдат и матросов. Лепя из навоза революционную пулю, Воровский не мог избавиться от ощущения, что что-то не так. Он понимает, что Горький писатель никудышный, а его образы не точные и искусственные. Но Горький резко протестует против критики своих творений и берет Воровского на заметку. Воровский однако продолжает сотрудничество, но носит при себе дворянскую грамоту, чтобы при случае подчеркнуть шутливо свое происхождение. Градус постепенно накаляется. Воровский пишет статью про расстрел на Ленских приисках, но упор делает на характеристике «боярина Трещенкова», который руководил расстрелом. Ильич отмечает усердие Воровского и просит того обеспечить свой приезд в Россию из Швейцарии. Он присылает свою фотографию, для изготовления поддельного паспорта. Но Воровский идет своим путем. Вместо паспорта он использует фото Ильича в публикации шведской газеты, где Ленин назван «вождем русской революции». После такой рекламы Ленина соглашаются пропустить в Россию через Германию в специальном вагоне, которому гарантировали экстерриториальность. До Стокгольма Ильича сопровождал сам Платтен, которому Временное правительство, почему-то, не дало разрешение на въезд в Россию. Перед посадкой в вагон Ильич как и подобает настоящему революционеру основательно перекусил. «Тут и разные сельди: пряного посола, маринованные, очищенные, вареные, жирные. Затем анчоусы и сардины. Тут и мясо: буженина, ветчина, корейка, поджаренное свиное сало, студень, свиные ножки. Тут и салаты пяти сортов: с омарами, салат «Карри», французский, итальянский и даже русский». Ели революционеры и смеялись над плебсом, в смысле над народом, которому втолкнули легенду о якобы запломбированном вагоне. А на самом деле, революционеры не только закусывали в кафешках, но и пытались тренироваться в иностранных языках с немцами на станциях. Кстати, при погрузке на пароход, немцы постлали на землю доски, чтобы революционеры не могли касаться немецкой земли. Вот такая немецкая педантичность. Или брезгливость… Ленин укатил, а Воровский остается в Стокгольме. Он продолжал печатать вестники революции и переправлять тиражи в Россию. Семьи курьеров брались в залог, опять же шутливо… Воровского начинают считать красным послом. Хотя на самом деле он обо всем узнает из шведских газет. Остается только предполагать, что такого мог печатать Воровский в своем вестнике. Визы он ставил всем бесплатно и отказывался даже брать конфеты для своей дочери. При этом большевистское консульство размещалось прямо в его комнате и стол стоял рядом с детской кроваткой. Вот такая вот реклама первого народного государства в мире! Быстренько Воровский подписывает контракты на вывоз из России льна и пеньки в обмен на серпы и топоры. В Дании закупаются огородные семена! Но в основном он занимается тем, что стучит Ленину о конфискованных матросней грузов в российских портах. А еще он подыскивает для Ленина трех бухгалтеров для работы в России! А потом Воровский начинает прозревать. Он не понимает, зачем было показательно пускать немцев в Петроград во время боевых действий? «Мы хотели утереть немцам нос, а сами оказались с соплями! Немцы видели Петроград, а это для иностранцев много значит». Он понимает, что поездка в Брест Троцкого стала демонстрацией не только убожества последнего, но и убожества всего правительства нового государства. «Пока там сидели подотчетные люди, они всегда могли ссылаться на «начальство», запрашивать его, выгадывать время и, связываясь с Питером, решать сложные вопросы. Когда же Троцкий сел против немецких представителей, пришлось ответы выкладывать на стол – не к кому было апеллировать, не за кого прятаться. Он не понял, зачем нужно было признавать права за украинской делегацией выступать отдельно от российской. «Украинский народ ни в каком учреждении, правильно выражающем его волю, не высказался, желает ли он отделиться от России». Но как бы ни возмущался Воровский, а именно он подписал соглашение с Швецией и Финляндией об оставлении русскими войсками Аландских островов и о введении туда шведских войск. В обмен шведы пообещали не помогать белогвардейцам в их борьбе против Советской России. Ах да, еще все снаряжение русской армии было оставлено шведам якобы на хранение… В награду за договор Воровскому позволили приехать на родину. И он прозрел еще больше, увидев голод и разруху. «Лица прохожих, которых встречал Воровский, были бледны, сказывалось недоедание. Но в их походке была какая-то уверенность, которую он не замечал раньше в сытых москвичах…» И он уезжает в сытый Стокгольм. Там уже, якобы, шведская полиция находит мешок с надписью «Большевистский комиссар – Воровский» приготовленный для его тела белоэмигрантами. «Апасность» - мигает огромными буквами на табло и он снова едет в Россию. И создается там Государственное издательство (май 1919 года). Да вот только бумаги не было, газеты печатались на оберточной бумаге. Не было и литераторов, в издательстве работал кто ни попадя. Но это так и надо было, так было задумано. Ведь Горький приказал купировать тексты русской классики в нужную сторону и мыслящие люди не были нужны для этой операции. Воровский же и здесь накосячил: он не позволил Горькому просматривать отдельные рукописи. Так и написал, по-хамски: «рукописи этих авторов не подлежат Вашему просмотру». Горький понял, что его головой пробили его собственное «дно», а точнее днище. Воровский начинает сам становиться Горьким и выделять на нужды того, или иного писателя деньги. При этом, он требует от отдельных писателей и поэтов объединяться в кооперативы. Так, например, было с Есениным. Он отказался от печатания футуристов в то время, как их ставили в привилегированное положение по сравнению с другими литературными течениями. Пришлось большевикам снова убирать Воровского от греха подальше. Дальше греха были только дипломатические посты и вот Воровский уже становится членом делегации для мирных переговоров с Эстонией. А потом были переговоры с Польшей и поездка к фашистам в Рим. Он заболевает брюшным тифом и сам Ленин просит рассмотреть Совнарком возможность выделения суммы для оплаты услуг сиделки. В Риме Воровский задает жару фашистам. Хотя, какие-то были фашисты? То были фашисты фиктивные, которые боялись любого международного скандала, боялись угрозы Воровского покинуть Рим. Настоящие фашисты явятся позднее, со стороны Германии. Пока же Воровский просто с болью смотрит на страдания народа Италии от фашистов, но не поддаётся на провокации. Репутация России для него важнее человеческих жизней. «Помните: глядя на нас, будут судить о всей Советской России. Вы знаете, что большевиков считают варварами. Своими костюмами и внешним видом старайтесь не выделяться из толпы.» Единственной провокацией, которой итальянские фашисты наградили коммунистов стало сожжение помещения последних на Капри. И то, может это прислуга Горького постаралась? Кстати, Воровский продолжает стебаться над Горьким. Он называет его наседкой русской литературы высиживающим гениев. Сам же Воровский хочет собрать подборку гениев вылупливавшихся в России под большевистским игом. А потом было почти что признание большевиков на Генуэзской конференции, когда под шумиху приезда Ленина сменили правительства в разных странах (Польша, Греция, Австрия). Воровский почти превратился в мавра, которому нужно было уходить. Оставалось подобрать только сцену. Он долго стоял на балконе во время взятия фашистами Рима, видимо надеясь на то, что в него запустят хотя бы помидором, но на него не обратили никакого внимания. На следующий день фашисты предложили признать Советское правительство де-юре взамен на концессии. Воровский понял, что Муссолини совсем не дурак. А вот он постоянно выглядел дураком. Или был таковым, служа интересам чужих стран. Его очередным «патриотическим» поступком стало участие в Лозанской конференции о проливах. Он появляется в Швейцарии, хотя швейцарцы запросто могли бы не дать ему визы. Но они таки дали. Дабы решения конференции были таким образом легализованы присутствием Воровского. Тупоголовые большевики поздно поняли свою ошибку. Они так долго ломились в закрытую дверь европейской «цивилизации», что упали в грязь после того, как дверь неожиданно распахнулась. Воровскому дают указание покинуть Лозанну. Но он не получил его, ибо дипкурьерам не дали виз. А дальше снова легенда о бывшем шоколадном фабриканте Конради, который решил убить советского посла. И убил-таки. Швейцарское правительство конечно же понесло наказание. Воровского убили в 1923 году. А в 1927 году Швейцария признала свою ответственность. Когда все уже забыли про Воровского. Зато большевики и иже с ними постоянно спекулировали на смерти Воровского. Сам Барбюс любил сравнивать убийство Воровского с убийством Жореса. Для большевиков Воровский остался тем, кем и был всегда: подопытным лягушонком, на котором проверяли силу воздействия тока революции. И не было у лягушки никакого «народнического хвоста». Аминь!