Цитаты из книги Белый лоцман

Убедившись, что опасность миновала, Оскаленный снова вспомнил о своем белокожем враге, который во время их бегства успел пробраться в стадо. Челюсти его свирепо защелкали. Опять он здесь? Когда же, наконец, он перестанет вертеться у него под носом, раздражать его, напоминать о том страшном времени унижений?

Атака была молниеносной. Прежде чем Белый успел понять угрожавшую ему опасность, его окружили разъяренные самцы. Пытаясь спастись, он отпрыгнул назад, но путь к бегству был отрезан.

Оскаленный решил покончить с ним раз и навсегда. Он добрался до его нижней челюсти, вцепился в нее и замотал головой, чтобы сломать ее, оторвать.

Но Белый был ловок. Почувствовав, какая над ним нависла опасность, он быстро перевернулся на бок, что-то крикнул, но челюсть его уже была спасена. Ей не хватало лишь трех сломанных зубов.

Нападающий снова налетел на него. И снова попытался захватить его челюсть. Он должен был сломать ее! Остальные самцы не отставали от вожака — ударяли своего врага лбами, кусали его за плавники, хвост.

Белый почувствовал, что слабеет. Не было времени даже передохнуть. Он, как видно, проигрывал сражение.

Но прежде чем признать себя побежденным, он собрал все силы и, перевернувшись на спину, неожиданно вцепился в нижнюю челюсть противника. Они бешено завертелись в воде, заскрипели зубами — каждый стремился быть сверху, чтобы можно было дышать и не выпускать врага на поверхность, не давать ему вздохнуть.

Жестокая, подлая борьба!

Ещё  два дня тащился Белый за своим стадом, смущенный, с чувством раздвоенности. Иногда, после стычек с остервенелыми самцами, он вспоминал скалистый остров и оставленного друга, с которым было так хорошо и спокойно. Тогда какой-то неясный порыв тянул его плыть назад — туда, сквозь туман, к острову, к другу. Но лишь на мгновение…

Потому что другой инстинкт, который был сильнее всего, снова звал его к беснующемуся стаду, к себе подобным. Он как бы забывал о недавней схватке и приближался к дельфинам.

И опять Оскаленный набрасывался на него. Боли в животе, причиняемые ненасытными глистами, истощили его и озлобили пуще прежнего.

Затем поднялся наверх и вынес утопающего на воздух. Человек начал оживать, взмахнул скованно руками, но снова потонул. И опять дельфин извлек его на поверхность.

Машинально, все еще не придя в себя после падения, человек вцепился руками и ногами в массивное тело своего спасителя, который ударил хвостом и понесся к острову.

Чудовище, увлеченное уничтожением остатков лодки и несколько утолившее голод крупной рыбой, осталось позади, скрытое мглой, а двое — дельфин и его странный наездник — стремительно неслись сквозь свинцовые волны к спасительному острову.

Но, наконец, ей удалось. Живучесть ее была удивительная, невероятная. Недаром прожила она столько лет с этим ржавым гарпуном в спине, не случайно стала вожаком стада…

Это произошло давно, очень давно, — тогда она плавала еще вместе со своей матерью. Они напали на стадо синих китов, на которых охотились и приплывшие в нескольких лодках китобойцы. Киты обратились в бегство, но спасались они, разумеется, не от людей — ведь они даже не знали, что это враги, — а от касаток. Тогда один гарпунщик решил излить свою злость на виновников неудачи. И когда мимо лодки проплыла черная спина, он метнул в нее гарпун. Метнул его в последний раз. Потому что мать раненой касатки молнией налетела на лодку и разнесла ее в щепки. Никому не удалось спастись — ни гарпунщику, ни шестерым гребцам, чтобы потом рассказать людям с корабля о случившемся. Но гарпун так и остался в спине касатки на память о том случае. Отметина, говорящая о выносливости.

Касатка с гарпуном лежала на рифе, полузадохшаяся, лишенная сил. Кожа ее высохла и растрескалась, в голове шумела кровь, перед глазами ходили алые круги. Девятиметровое туловище ее с белым брюхом и черной спиной, как бы расплывшееся, изодранное в кровь острыми шипами кораллов, лежало на боку.

Но жизнь упорно не покидала ее измученное тело. Агония была тяжелая, мучительная, слишком жестокая даже и для такого безжалостного хищника. И все-таки это была жизнь — тонкая нить еще связывала ее с кипением, с возбуждающим и опьяняющим движением, с борьбой!

И она дождалась!

Прилив окатил ее, подтолкнул к скалам. Сначала касатка не поняла, что произошло. Просто ей стало легко-легко и прохладно. Удушье исчезло, красный туман перед глазами рассеялся. Затем она начала чувствовать. Волны ударяли ее о берег, раня потрескавшуюся кожу. Собрав последние силы, она попыталась выбраться из прибоя, но набегающие волны то и дело возвращали ее назад, к каменным громадам.

Дождаться, пока акула подплывет к нему? Нет, каждая выигранная минутка жизни могла означать жизнь вообще. Он оказался проворнее  и снова оседлал ее. Та бешено заметалась, но человек не отпускал. С каким-то безнадежным упорством стиснув коленями шершавые бока акулы, он добрался до ее глаз и впился в них ногтями.

Обезумев от ярости, она подскочила над водой, перевернулась в воздухе на спину и рухнула вниз. Человек с трудом сумел удержаться. На мгновение пальцы его скользнули назад. Но он не отчаялся. И снова впился ногтями в зеленые глаза.

Если бы ему удалось ослепить ее!

Пальцы его тонули в ее глазных яблоках, скребли по ним, как звериные когти.

Два зверя в смертельной схватке!

Черепахи! Почему бы ему не поиграть с ними? Дельфин устремился им навстречу, выбрал самую большую и подбросил ее лбом кверху. Но что это за странные черепахи? Они не убегают, как другие, а сами набрасываются на него сверху, клюют его, рвут своими острыми клювами его кожу!.

Да ведь они же совсем не похожи на тех неповоротливых и безобидных черепах, с которыми развлекались когда-то его сверстники. Как он не заметил, что они и выглядят иначе — более сплюснутые, с рубчатыми панцирями.

Белый обратился в бегство. Черепахи тут же бросились следом за ним, но вскоре отстали. Разве могли они тягаться с ним в скорости? А он усвоил еще одну истину в борьбе за жизнь: рубчатые черепахи опасны, и потому их следует избегать!

Белый снова попал в свой мир, где все цвета тускнеют в сероватой синеве, где пестрота — бессмыслица, бесцельное нагромождение красок, которые никого не радуют; в мир, знакомый и близкий, где травы сплетаются в гигантские луга над низкими каменными рощицами, где не растения, а животные цветут, и где звезды ползают по дну, — в мир обманчивого безмолвия. Среди этой мрачной стихии зрение бессильно, да и какой глаз может проникнуть больше чем на двадцать-тридцать шагов вперед! Но зато слух здесь — все. Врага здесь увидишь, когда уже слишком поздно, а звук предупредит тебя издалека, даже если это расстояние измеряется километрами. В этом мире звуков, в этом рое звенящих звуков, Белый ориентировался лучше всего, и в этом была его сила.

— Ну, Белячок, ты свободен! — сказал он печально. — Ты уже здоров. Обойдешься и без меня. Иди! Конечно, мне будет немножко скучно — мы ведь привыкли друг к другу — но ничего не поделаешь! Завтра или послезавтра и я подниму паруса.

Дельфин все еще не понимал и лишь следил за человеком удивленным взглядом. Потом подплыл к выходу, выглянул наружу, вернулся и вдруг прыжками понесся к морю.

— Эх, хоть бы обернулся на прощанье, — полушутливо-полусерьезно вздохнул человек и опять принялся за работу.

А Белый, опьяненный свободой и вернувшейся силой, летел вперед, словно белая молния среди расплесканной лазури.

Человек опустился на скалу и охватил голову руками. Ушли, не заметили. Избегают этих мест, обходят их издалека. И никто не поможет ему. Никто. Чего же он ждет тогда? Надо самому найти способ выбраться отсюда. Он не имеет права надеяться на слепой случай. Надо снарядить лодку, натянуть как парус ее брезент.

В какой стороне суша? Ну, конечно же, там, на юге, но сколько часов, сколько дней проблуждает он в океане, прежде чем доберется до нее. Ничего! И это лучше, чем сидеть здесь сложа руки и ждать. В открытом море скорее встретишь корабль, чем дождешься, пока он пройдет мимо этого проклятого острова!

Человек опять бросился вниз на берег, набрал сухих водорослей, перемешанных с высохшими, покрасневшими от времени раками, отнес их на вершину и щелкнул зажигалкой. Огонь разгорался медленно, шипя и чадя едким дымом. А несчастный, дрожа от надежды и страха, все дул на костер и дул.

Вот взвился высокий столб дыма, вытянулся, уходя в синее небо.

Сейчас его должны увидеть! Должны! Он принес еще водорослей. Должны.

А корабль уходил все дальше и дальше, стал маленьким, точкой, ползущей по горизонту, а потом и совсем исчез; лишь мутная полоска дыма указывала путь, по которому он прошел.

Человек, случайно обнаруживший в одном из ящиков несколько удочек, по целым дням ловил рыбу, нацепляя для приманки креветок. Время от времени он спускался поближе к воде, и в тот же миг Белый подплывал к нему, довольно шлепая по воде хвостом, а его маленькие игривые глазки светились доверием и любовью.

Рыбак бросал ему рыбу, и тот, не давая ей упасть в воду, хватал ее на лету, как собака, потом нырял с ней под воду, а съев, снова выплывал и замирал в ожидании перед своим покровителем. Вторая рыба, третья, четвертая, пятая — пока не опустеет вся жестянка. Тогда человек опять устраивался на скале с удочкой. Ему приходилось трудиться как следует, потому что его нахлебник, к которому вернулись прежние силы и прежний аппетит, никак не мог наесться.

Белый то просыпался и, уловив всплескивания караулящего врага, содрогался от ужаса, то снова уносился в свои кошмарные сны… Оскаленные челюсти, щупальца головоногих, кровавая пена, кровь, кровь, кровь — отовсюду, а он сам, раненный, беспомощный, такой одинокий…

В сущности вся его жизнь была лишь кровавой борьбой и только борьбой. Всегда окруженный врагами — и ни минуты покоя. Ни минуты. Был бы у него товарищ, хотя бы один, который бы бодрствовал, когда он спит. А как хорошо было когда-то около того большого глянцевито-черного существа, того доброго существа, которое защищало его от всех, но, увы, однажды не вернулось к нему…

В маленьком, похожем на фьорд заливчике, между расщелинами скал лежал белый дельфин, обессилевший от огромной потери крови, истощенный, неподвижный и лишь время от времени подрагивал хвостом, чтобы поднять голову и набрать воздуха. Рана перестала кровоточить и уже не так болела, но в ушах все еще звенело, словно выл налетающий тайфун. Его сотрясала холодная дрожь, а в розовых глазах были и удивление, и усталость, и страх.

Зачем его заперли тут? Что ожидает его? Там, где залив соединялся с морем узким; протоком, человек навалил несколько коралловых обломков, чтобы предохранить пленника от акулы, которая продолжала метаться взад и вперед перед заливом с присущим ей диким упорством.

Человек взмахнул веслом и со всей силой обрушил его на голубую спину хищницы. Та отскочила в сторону, но потом снова пустилась за раненым, туда, откуда возбуждающе пахло кровью.

Человек решал недолго. Он достал веревку, перевесился через борт и, привязав дельфина за хвост, потащил его к берегу. Иногда, когда акула подплывала слишком близко, он останавливался и снова взмахивал веслом.

А дельфин, совсем обессилевший, беспомощный, покорно плыл следом за лодкой хвостом вперед. Лишь в глазах его, устремленных на оскаленную морду акулы, рос ужас.