Unustuse piir

Поначалу книга делает все, чтобы оттолкнуть, даже на уровне языка. Тот стиль Лебедева, который так очаровал меня в «Людях августа», угадывается и здесь, но если там был родник, то здесь зачастую – сироп: неимоверная чрезмерность словес. Слова и образы, в том числе образы яркие, сильные, осязаемые, теснятся в таком количестве, что буквально погребают под своей грудой чувство или мысль. Лишь ко второй половине книги, даже ближе к концу, писатель будто бы устает и начинает просто говорить, чувствовать и рассказывать – но поначалу ты тонешь, вязнешь в этом словесном сиропе, лишенном, впрочем, сладости: все образы здесь – тяжелые, мрачные, мучительные. С сиропом их роднит только вязкость.

Но еще тяжелее воспринимается нарочитая избыточность чувств, нарочитая обостренность чувствительности, слишком похожая на фальшь. Вот пример: главный герой, он же безымянное «я», сидя в приморском ресторане в Португалии, отказывается есть рыбу: не может. Дело в воспоминании. Однажды в Сибири, в геологической партии, ему случилось есть наваристую уху из хариуса; позже, пройдя немного по течению реки, где был выловлен хариус, геологи обнаружили, что река подмыла тайное массовое захоронение сталинских времен, и разлагающиеся мертвецы попали в реку; ими и питались здоровенные хариусы. И можно было бы понять пожизненный запрет, наложенный героем на рыбу, если бы это табу объяснялось брезгливостью, но оно объясняется стремлением покарать себя за невольный каннибализм, за соучастие в людоедстве. И виновной объявляется вся рыба, даже обитающая в Атлантике, так далеко от зловещих таежных могил. И в движущей силе, наложившей это табу, я не вижу искренности.

Вот эта чрезмерная обостренность нравственного нерва, как и чрезмерная готовность в любой момент увидеть в окрестной безмятежности что-то зловещее, страшное, отмеченное проклятием, преступлением или ожиданием беды, причем готовность, поданная как естественное состояние души человека, живущего в России, – коробят, сильно коробят. Не потому даже, что это неправда, – а прежде всего потому, что это плохо придумано и фальшиво изложено. Это порой довольно хорошо написано, но иногда сверхчуткость автора к разлитому в воздухе «зловещему» становится настолько преувеличенной, что получается обратный эффект: «он пугает, а мне не страшно», скорее – смешно.

«… огороды стали наполняться людьми; кто-то запалил костерок, потянуло дымом гнилья, и в этом дыму — а день был рабочий, огороды должны были пустовать — суетились мужчины и женщины с лопатами, не слишком понимая, что делать: выкапывать картошку было еще рановато, а огуречные плети были уже собраны. Кто-то что-то корчевал, кто-то копал яму под компост, и возникало странное ощущение, что танки пробудили в людях воспоминания, которых у них по возрасту не могло быть; еще чуть-чуть, и кто-то первый поймет, что он роет окоп или укрытие от бомбежки…», – это об августе 91-го.

Дата не названа, но ее нетрудно угадать. Это должно быть страшным, а выглядит глупо, особенно для тех, кто этот август застал. Я ведь тоже кое-что помню.

Фабула первой половины романа невероятно проста и очень коротка, и, если бы не нагромождения слов, эта часть могла бы занять пару страниц. В детстве в жизни главного героя начинает играть все большую роль сосед по даче, о котором мало что известно, однако он мало-помалу становится таким близким членом семьи, что получает прозвище Второй дед. Мальчик же смутно подозревает Второго деда – без всяких пока оснований – в страшных замыслах, в чернейших злодействах, в каких-то чудовищных тайнах, которые скрывает безобидный слепой старик, и это не обычная детская игра, мальчик очень серьезен. Серьезен до такой степени, что, когда старик, как-то слишком противно-шипяще советует ему прополоть клубнику, которую «сорнячки-то душат, душат…», испытывает такие ужас и отвращение – нет, не к шипящей манере, не к руке, лежащей на плече, а… к безжалостной готовности выполоть все сорняки, что – клубника пожизненно отправляется туда же, куда и рыба: мальчик ее больше не может есть. Воля ваша, я не могу сочувствовать этим движениям души… В совете вывести у мальчика вшей посредством бритья головы мальчик видит желание сделать его, мальчика, своей собственностью (не спрашивайте). И в том, что старик бестрепетно стрижет себе ногти (а у мальчика сложные отношения со всякого рода стрижками), мальчик тоже видит страшное: «он же относится к себе, как к вещи!»

Тем не менее, однажды на мальчика нападает собака, взявшаяся из ниоткуда: как уже должен был почувствовать читатель, эта собака-убийца порождена самим липким мороком, в котором живут мальчик и остальные. Прежде, чем собака успевает подобраться к горлу, Второй дед, обладающий противоестественным чутьем, успевает на помощь, убивает собаку тростью, везет истекающего кровью ребенка в больницу, там настаивает на переливании мальчику своей крови и, обескровленный, умирает, отдав таким образом свою жизнь за приемного внука. Теперь в жилах нашего героя в прямом смысле течет кровь Второго деда, которого он между тем все сильнее подозревает в чем-то ужасном.

На руках у мальчика, а позже уже не мальчика, нет ни прямых улик, ни косвенных доказательств, но он почти уверен: Второй дед был в прошлом, при Сталине, душегубом. Уликами против Второго деда становятся вещи совершенно дикие в роли улик: дорогая мебель 30-х годов в городской квартире, какие-то ордена, которые у него были, хотя он не воевал (не мелькнет даже мысли о том, что это могут быть ордена за труд в тылу, например), письма, которые он получал от старого товарища из Заполярья. Кажется, все это нелепо, как клубника и рыба? Но ход романа таков, что читатель нисколько не удивляется, узнав к середине книги, что Второй дед в самом деле был в прошлом начальником большого лагеря.

Лагеря, можно сказать, градообразующего: город, живущий мучительной и безрадостной жизнью, до сих пор существует вокруг котлована, начало которого положило первое движение лопаты, символически сделанное Вторым дедом. Этот котлован – гигантский, зловещий, жуткий, – и сегодня продолжает затягивать в себя жертв: людей, которые там работают и кому некуда уехать.

Город этот дик и чудовищен до такой степени, что даже идущего летом снега не хватает, чтобы его описать. Сначала этот снег – черен, от угольно-минеральной пыли, а потом и вовсе становится химически-красным от каких-то выбросов, и возникает великолепный в своей жути безумный образ: абсолютно красный заяц, мечущийся по абсолютно красной земле, не знающий, что и сам он красный, отчаянно ищущий спасения от красного яда, летящего на него с неба.

Самая безобидная примета этого города – разговор двух женщин о вечно пьющих мужьях, которые еще и ломятся к дочерям. Самая точная черта – медленно обрушающиеся сталинские дома в центре, где один отколовшийся кусок штукатурки обнажил то, что должно было быть арматурой, а оказалось свернутой в несколько слоев колючей проволокой. Арматуры не хватило, решили заменить тем, чего было в избытке.

Это длинная книга, и на всем ее протяжении все происходящее, чего бы оно ни касалось, будет таким: красные зайцы, колючая проволока, гигантские свалки, циклопическая Царь-Лужа на трассе, идущей через всю Сибирь, поглощающая все те тонны щебенки и песка, которыми ее много лет пытаются засыпать – настоящая разверстая утроба земли; безумные, зловещие подозрения по адресу каждого встречного, будь то хоть старуха с цветами на платформе… Нет, это не мистический «готический» мир, не что-то вроде фантазий Сафона, например, это – то, какой автор видит жизнь, какой ощущает Россию. Ради усиления драматического эффекта он даже забывает в какой-то момент, что по легенде он – мальчик из московской семьи, и рассказывает о городе, в котором якобы вырос:

«там был клейстерный завод, куда шли по разбитой дороге грузовики со скотобоен, везущие прикрытые побуревшим брезентом кости. Грузовики трясло, кости падали на дорогу, и вдоль всей трассы лежали в пыльных кустах собаки — ждали мосла; иногда неловкий, постаревший или пораненный в сваре пес мешкал и попадал под колеса; оставались темные влажные полосы на асфальте. Зимой к грузовикам, идущим на завод, присоединялись другие, везущие снег на снегоплавильный пункт, находившийся под нашими окнами; снег выпадал, снег был красив — но там, за забором снегоплавилки, он лежал грязный, пятнистый, сваленный, как негодные шкуры на бойне... Машины везли снег, машины везли кости, машин ждали псы, обитавшие зимой у печей снегоплавилки, и вся округа чего-то ждала».

Лебедеву действительно порой великолепно удаются моменты ожидания чего-то страшного, разлитого в воздухе и невысказанного:

«Я сделал несколько шагов, и близкий дом, светящийся в темноте, ветви яблонь, линии проводов — все сразу исчезло, осталось далеко позади; только тропа, сумрак, бестелесные души листьев, витающие в сыром воздухе, и ощущение, что ты ступил на некий путь…»

«…забрел на Бетонку в вечерний час, когда в природе возникает трепет перед чьим-то присутствием, которое ощущаешь и ты, и каждый куст смотрит — кажется, что на тебя, но на самом деле на того, кто будто бы стоит за твоей спиной. В такой час нельзя играть в прятки далеко от дома, вне его притяжения, там, куда не доносятся голоса и запахи — можно пропасть, залезть в какое-нибудь темное укрывище, которое окажется щелью между днем и ночью; это час промежутка, неопределенного времени, час, который птицы стараются переждать в воздухе. Я где-то впустил в себя этот морок, принес его домой, не заметив, как сначала не замечают болезнь, думая, что легкий жар — от беготни, а в горле пересохло от жажды; впустил, и он разросся во мне, поселился, как поселяется червь в желудке, и поэтому черная собака выбежала именно на меня…»

«…были поздние вечера жаркого и пыльного лета, и что-то бродило в людях, вспыхивая то бессмысленной дракой, то бранью, то бьющимся стеклом; воздух стал душен, в нем скоротечно увядали цветы, сникали листья...»

Хочешь – не хочешь, но порой невольно поддаешься власти этой мрачной поэтики, забывая о нелепостях, о фальши, о том, что, кажется, по мысли Лебедева, вся наша страна – один кошмарный сон, причем, если разобраться, это будет сон о лагере. В котором вся наша страна – один большой лагерь, все либо сидели, либо сажали, и процесс этот незавершен. Он незримо тянет щупальца в сегодняшний день, как кровь Второго деда продолжает течь по жилам современного парня; вся жизнь – некий жуткий морок; не случайно центральное место в романе отдано страшным снам, в которых жуть реального сталинского прошлого мешается с вымыслом, чрезмерным даже для него. И во всей книге есть лишь один образ, свидетельствующий о том, что и тут, и на нашей земле, бывает что-то хорошее, даже волшебное. Это золотые яблоки, символ жизни:

«от кадушки с яблоками исходил неяркий свет, сияние давно минувшего лета; этот свет растворил в себе болотную темноту, которую я невольно притащил в дом, мягко, бережно озарил край ее лица, и я понял, что моей хозяйке гораздо больше лет, чем я сперва подумал; утро — утро наступило, и мне на миг показалось, что я — путник, случайно попавший на ночлег к отшельнице-богине, пестующей эти яблоки-планеты, хранящей их вдали от людей, и если она подарит мне одно из яблок, я стану кем-то, кем не был и не думал быть. Яблоки не обещали ни силы, ни вечной молодости — одну только веселую страсть жить; они пахли хмелем без грубости хмеля, чисто, ясно, свежо, и губы уже предвосхищали их прохладный, пузырящийся, кислящий вкус».

И хотя книга продолжает отталкивать (хотя уже не так сильно, как в начале), порой не можешь удержаться и все чаще выписываешь, выписываешь кусками подобные фрагменты, полные подлинной поэзии.

Но главное, что постепенно примиряет с книгой, – не язык. Все сильнее и сильнее ты начинаешь сочувствовать главному герою, который – да, нелеп в своей обостренной, повышенной, чрезмерной, доходящей до фальши чувствительности, но под слоем фальши есть правда. Просто он не виноват, что он – один из немногих, может быть, последних, чье сердце по-прежнему болит за сгинувших в небытии в сталинские времена. За всех тех безымянных, лишенных могил, «перетертых в лагерную пыль». Само название книги – «Предел забвения» – это о тех, кто не только не был зарыт, но и чья смерть не была замечена, зафиксирована: это о конкретной группе ссыльных, которых просто выбросили на голый остров в Ледовитом океане, и через несколько дней, не успев вырыть землянки, все они умерли от холода и голода (им оставили продукты, но не посуду), и никто никогда не узнал об этом, кроме кучки местных из числа народов Севера. Сама эта книга – попытка вернуть лица и голоса сонму исчезнувших навсегда, вычеркнутых из списков, отрезанных с семейных фотокарточек. Тех, кого чаще всего даже не пытались искать, кто просто был когда-то – и сгинул. И не вина Сергея Лебедева, что он – один из очень немногих, кому их пепел все еще настойчиво стучит в сердце. Он не хочет забывать и просто жить. Хотя он очень одинок в этом своем чувстве.

В том самом городе, по окраине которого метался красный заяц, и где память о страшном прошлом должна быть особенно остра и жива – вот она, рядом, зияет живехоньким котлованом, – бывшие кровопийцы и их жертвы давно все друг другу простили и забыли. Бандиты, которые сидели бы в этом лагере 50 лет назад, проникаются искренним уважением к приемному внуку начальника лагеря. А всем остальным и вовсе все равно, не до того. Может быть, так и надо было бы, если бы была хотя бы попытка покаяния. Но – не было никогда ни намека на покаяние, раскаяние, искупление, – не только в этом городе. Нигде. Кто ответил за преступления той эпохи? Берия и бедолага Василий Сталин?

Вот – самое «страшное», что может настигнуть бывшего палача (и это правда):

«Он страшился не того, что сделал; он испугался, когда оказалось, что он, начальник расстрельной команды, — никто в теперешнем мире; ему не плевали в лицо, но его и не боялись больше. Он, переживший не только своих жертв, но и тех, кто мог бы свидетельствовать о них и за них, остался один; все расстрелы, все убийства были забыты, целая эпоха ушла на дно памяти, и он, запертый внутри нее, все пытался доказать, что он — был; старик не мог перенести, что причиненное им зло не существовало больше как зло; он убивал, а мир в конце концов закрыл, а потом открыл глаза, и все стало так, будто ничего не было. Мир не заметил, и старик лишился единственной, потусторонней почти, извращенно-духовной опоры в самосозерцании преступника: осознавать, что ты содеял нечто непоправимое, неотменимое, раз и навсегда случившееся, заступил на место Бога; что содеянное — в бытийном смысле — не изгладится и не забудется.» И еще (не могу перестать цитировать эту книгу):

«содеянное ими и уже почти забытое, не ставшее виной, не породившее ни покаяния, ни искупления…»

И только один этот параноик (нет, ну правда, кто еще скажет про самое обычное такси – «такое такси не везет, а увозит», в смысле, увозит в каком-то нехорошем направлении) не может смириться с тем, что все это – было, и никому нет дела. Он ищет, будто наказывает сам себя за текущую в нем кровь, он ходит самыми страшными путями – по мертвой тундре, по ямам с забытыми мертвецами, по урановым рудникам. По мертвым северным рекам, впадающим в Ледовитый океан, куда он отправляется один, без снаряжения, словно на смерть, как некий современный флагеллант. Словно он пытается навлечь на себя какую-то беду, которая, быть может, где-то в ином мире сравняет счет, и он сможет принять на себя частицу чужой боли.

И вот за эту его боль, в которой уже нет фальши, за эти авторские мысли и чувства, за эту невозможность махнуть рукой и успокоиться – да ладно! Когда это было! Забей, давай радоваться! – я в конце концов, оказывается, очень многое могу этой странной книге простить. И еще – за вставную новеллу о сыне начальника лагеря и его игрушке-свистульке.

Странная книга, местами написанная очень плохо, местами очень хорошо, местами очень фальшивая, местами очень искренняя, местами похожая на открытую рану.

К стыду своему, ничего не знала об этом авторе и с первых же страниц была потрясена мастерством изложения. Да, как тут уже было сказано другими читателями, язык очень плотный, а само повествование движется неспешно, но мне такая проза близка. Впрочем, в какой-то момент пришлось отложить книгу и переключиться на что-то более "легкое", поскольку атмосфера "Предела забвения" - тягостная и душная, и такой она останется до самого конца. У Лебедева - как и у других авторов, которых я ценю - совершенно особенная оптика, дающая ему возможность не просто видеть и зримо, точно передавать увиденное, но еще и окрашивать эту картинку, вне зависимости от природы изображенного, в цвета, нужные для его художественной задачи. Правильней было бы сказать "цвет", потому что в этой книге он, по сути, один: это цвет смерти и разложения. Это страшная и тяжелая книга, но она должна быть именно такой, чтобы достучаться до читателя.

А вот аннотация произвела очень странное впечатление. Какой "родной человек"? Они вообще книгу читали? Какие элементы мелодрамы? Иногда кажется, что аннотации пишутся исключительно с целью сбить читателя с толку. Хорошо, что я о ней не знала, а за книгу взялась по совету того, чьему вкусу доверяю.