Цитаты из книги Ворошилов

Старательность и рвение позволяли ему наверстать то, что было упущено в раннем детстве. Ясный ум, отличная память и способности сделали его первым учеником в классе. Педагоги и сверстники-ученики впоследствии согласно утверждали, что учился Клим прекрасно. «Учись как Ворошилов», «Читай столько, сколько Ворошилов читает», — говорили родители его одноклассников. Пройдет много лет, и вся огромная страна будет говорить своим защитникам: «Стреляй так, как стреляет Ворошилов!» Так уж повелось у него с детских лет — все делать споро, умело, надежно…

Благородная эта привычка сказывалась во всем. Мальчик работал усердно, и, главное, что бы он ни делал — пахал ли, сеял, косил, — во всем и всегда сохранялось у него ощущение того, что он совершает важное и нужное дело. Так рано, очень рано, в тяжелом труде формируется характер юного Ворошилова. Чтобы понять этот характер, чтобы осознать, почему деревенский мальчик — луганский слесарь занял столь видное место в совершенно особенном, уникальном ряду людей, оставивших глубочайший след в истории нашей страны, надо всегда помнить о его отношении к труду. Это одновременно даст возможность постичь, почему он был так любим народом: с незапамятных времен наш народ почитает людей, которые умеют и жаждут трудиться, истинными народными героями у нас всегда называют тех, кто воспринимает труд не как неизбежную, но постылую обязанность, а как радостное, праздничное действо. Это ощущение праздничности труда, как бы тяжел он ни был по временам, сохранил Ворошилов на протяжении всей его долгой жизни.

Дядя Спиридон — человек зажиточный, у него много земли, арендовал он и помещичью, держал три пары быков, несколько лошадей, коров, отару овец. Большая семья жила вместе, все трудились с утра до вечера, и все же рабочих рук не хватало. Появление племянника пришлось кстати, и вот он снова пасет скот, как и в имении Алчевского, только на этот раз бесплатно, ведь он «гостит» у родственников. Через пару месяцев Клим уже заправский батрак и работает на совесть, как и всю свою жизнь. Причина проста: «Я с детских лет был приучен отцом и матерью, да и всей обстановкой, в которой мне приходилось жить, к честному, добросовестному труду. Сказались в этом и особые материнские наставления. Она постоянно внушала нам, детям, добродетельные чувства, приучала быть честными, трудолюбивыми».

Сестра не тратила их, приберегала. Однажды настал день, когда вся семья отправилась выбирать обновы. На свои собственные, кровные деньги купил малолетний горняк рубашку, штаны, полотенца. Особенно гордился он шевровыми сапожками на высоких каблуках.Головные боли не прекращались, и мать решила забрать сына в Смоляниново. До весны он не работал — мать хотела, чтобы мальчик немного оправился от болезни. Поэтому, когда в гости к Ворошиловым заехал племянник, сын дяди Спиридона, и позвал Клима погостить на хуторе Воронов, родине отца, мать охотно согласилась — ей казалось, что в деревне сыну будет лучше. Вышло, однако, не совсем так — после тяжелого труда отборщика породы ему пришлось познакомиться с долей батрака в хозяйстве богатого крестьянина.

Старательность маленького смазчика и благосклонность механика послужили и причиной тяжелого испытания. Вместе с Климом уходом за машиной занимался пятнадцатилетний паренек. Опасаясь, видимо, конкуренции, он подговорил группу старших ребят, и они, воспользовавшись удобным моментом, избили мальчугана, избили зверски. Очнулся он лишь через несколько дней на койке рудничной больницы. Болезнь была долгой, и даже спустя несколько лет ощущались последствия избиения — головные боли. Родители на некоторое время забрали сына на соседний, Шепиловский, рудник, но вскоре отец возвратился в Смоляниново. Клим вновь оказался среди сборщиков колчедана в Голубовке, и вновь началась изнурительная, изматывающая работа. Теперь, однако, мальчик окреп, набрался опыта и ухитрялся наполнять по нескольку ящиков породы в день. С гордостью приносил он домой заработанные деньги.

Однако, как ни тяжела была эта работа, ни в какое сравнение не шла она с трудом горняка — в этом Клим убедился, когда знакомые шахтеры взяли его посмотреть, как добывается уголек. Навсегда запали в его память узкие и душные штреки, навсегда запомнил он забойщиков, долбивших кайлом, согнувшись в три погибели, а то и лежа, уголь, и саночников, впряженных в постромки тяжелых волокуш. Да, жизнь и работа на руднике была куда как тяжелой. Но если натуры слабые и податливые в такой обстановке разрушались и гибли, если на большинстве людей работа шахтера сказывалась угнетающе, то для натур сильных, упорных и готовых к борьбе она была закалкой, и тот, кто выдерживал, проявлял характер — мог считать, что он готов к любым жизненным испытаниям. Таков был и Клим: его, уставшего, замученного, интересует и отчего горят электрические лампочки, впервые увиденные им на шахте, и как устроена подвесная канатная дорога, его тянет все увидеть, дойти до всего собственным умом или при помощи взрослых. Смышленого малыша замечают, и вот он уже смазчик машины, подающей уголь из шахты на-гора, он ходит с масленкой и повинуется окрикам машиниста:
— Эй, Кли-и-им! Посмотри, где нужна смазка!

Голубовский рудник был уже и в начале 90-х годов большим предприятием. Владельцы его, как и все горнопромышленники России, без зазрения совести использовали детский труд. Никого, по сути дела, не интересовал возраст малолетнего работника. «Большинству из них, — писал тот же автор, — трудно дать и 13 лет, сплошь и рядом попадаются дети лет одиннадцати. Но если вы спросите любого, сколько ему лет, он, к вашему изумлению, ответит: «пятнадцать»… Не в интересах и самого мальчугана открыть истину: он может лишиться места, а это открывает перед ним перспективу недоедания и вечных попреков дома». Клим, разумеется, также не хотел потерять работу и старался изо всех своих детских силенок. Его приобщение к шахтерскому труду состоялось так: дали ему специальный ящик и поставили выбирать примеси из выданного на-гора угля. Рабочий день, как у взрослых, с шести утра до вечера, с двумя перерывами; полчаса на завтрак и час на обед. Мокрый и грязный от угольной пыли, въедавшейся в кожу, таскал десятилетний мальчик тяжелый ящик по крутым штабелям угля. Оступишься — сорвешься вниз, искалечишься, а выпустишь ящик — тогда пропала работа: жалованье зависело от количества набранных ящиков с породой. И за этот каторжный труд — 8, редко 10 копеек в день! К вечеру Клим еле волочил ноги.

…Около двух лет пас телят Клим, а затем получил «повышение по службе» — стал подпаском у отца и вместе с ним стерег стадо коров. Как ни старались отец и сын, избежать потрав им не всегда удавалось, и тогда следовали выговоры приказчика или, что хуже, вычеты из заработка. После одного столкновения с хозяевами Ефрем Ворошилов в очередной раз бросил работу. Сыну шел лишь десятый год, когда отец, разругавшись с приказчиком, опять ушел искать новое место. Без работы оказался и Клим. К этому времени семья лишилась и Катиного заработка. Она вышла замуж и вместе с мужем, Иваном Ивановичем Щербиной, переехала на Голубовский рудник, где Щербина работал машинистом подвесной канатной дороги. Мать осталась теперь единственной кормилицей семьи. Посоветовалась с зятем:
— Что делать? Неужто ребятам по миру идти?
— Найдется место на руднике и для Клима, — заверил тещу Иван Щербина.
Жалко было матери расставаться с сыном, но ничего другого не оставалось. И Клим пошел на шахту.

Уже в эти годы стали проявляться черты характера гордого, не склонного мириться с обидой. Как-то случилось следующее. По вечерам ребятишки собирались в близлежащей степной балке, где хранились дрова для имения, играли в казаков-разбойников, в прятки. Друг друга не обижали, но отличался дерзостью лишь сын приказчика Колька Цыплаков. Пользуясь тем, что ребята боялись его отца, Колька обижал младших и слабых. Проделки приказчичьего сынка сходили ему с рук, пока он не вздумал «пошутить» так с Климом. Пастушонок не стал откладывать расплату с обидчиком, выбрал подходящий момент и с силой ударил Кольку поленом по затылку. Трудно соизмерять удары в драке, и Клим, видимо, перестарался: обидчик его повалился на землю и стал кататься, крича от боли. Женщина, проходившая мимо с ведрами, поспешила на помощь, окатила Кольку водой, и он очнулся.
— Кто ударил? — сквозь слезы и все же со злобой спросил он стоявших молча вокруг ребят.
Клим и не думал скрываться:
— Я, — он старался быть спокойным. — Понял теперь?.. Попробуй тронь кого-нибудь, еще хуже будет!
Наука подействовала — больше Колька не трогал ребят.

Целыми днями гонялись малолетние пастушки за телятами, шкодливыми и беспокойными, особенно в летнее знойное время. Вася был хорошим напарником, не обижал младшего товарища, и в редкие минуты отдыха они вместе разжигали костер, любовались степными далями или же, лежа на спине, глядели в безбрежное, привольное небо, где восточный ветер от Волги и Дона стремительно гнал далекие тучи. В такие свободные минуты товарищи мечтали, болтали, а иногда и баловались. Однажды Вася, расположившись у костра, вытащил из-за пазухи пачку махорки, подмигнул напарнику:
— Закурим? — и, не дожидаясь согласия, приказал: — Помогай вертеть.
Наделали самокруток. Выкурили по одной.
— Давай еще?
— Давай, — храбро согласился младший.
Вторая самокрутка прошла гораздо хуже, Клим несколько раз поперхнулся, махорочный дым драл ему горло.
— Что, не можешь больше? — поддразнил Вася. — А я вот могу сколько угодно.
Сызмальства Ворошилов был азартным человеком.
— Я тоже могу, — упорствовал он.
Ребята наглотались дыма до обморока, оставленные без присмотра телята разбрелись, а малолетних курильщиков взрослые обнаружили лежащими без сознания. Этот урок Клим Ворошилов запомнил навсегда и до конца своих дней оставался непримиримым врагом курения.

Запомнилась ему болезнь и смерть сестренки Сони. Оспа поразила только ее в семье, о противооспенных прививках думать не приходилось. С ужасом и болью следили родные за мучительным угасанием маленького существа… Крепко сохранились в памяти у мальчика впечатления о жизни помещичьей семьи генерала Суханова в селе Смолянинове. Тайком, сквозь ограду сада наблюдали дети батраков-поденщиков за господами. Костюмы, занятия, поведение господ — все вызывало удивление и любопытство, но особенно нравилась Климу игра оркестра в помещичьем саду — то была первая его встреча с музыкой… Главное, что запомнил мальчик, — это постоянную нужду и голод. Рано, очень рано пришлось ему думать о том, как прокормить себя и по возможности помочь матери. Особенно нелегко было семье во время безработицы отца — не однажды маленький Клим с сестренкой вынуждены были просить у добрых людей хлеба. Уже на седьмом году жизни он получает вполне определенное и, пожалуй, единственно посильное для ребят его возраста и происхождения занятие.

Жилось Ворошиловым нелегко. Сверстник Клима вспоминал: «Я с Ворошиловым рос вместе и хорошо его помню. Клим одевался в детстве по-крестьянски. Носил фуражку с широкими полями; черные или голубые сатиновые рубахи были у него. Ходил летом всегда босиком. Жили Ворошиловы очень бедно. Питание было слабое. Борщ постный ели, ржаные галушки, замешенные на воде… В землянке Ворошиловых было очень темно, пол глиняный, обстановка самая бедная: вместо кроватей — нары, вместо стульев — сбитая из досок скамья». Не слишком-то разнообразные впечатления остались у Клима от той поры и сохранились скорее горестные, чем светлые. Помнил он, как играл с сестренками в хате в пятнашки, ударился лбом об угол плиты, лицо залила кровь, и навсегда остался заметный шрам (впоследствии — особая примета в полицейских документах). В другой раз он качался с ребятами на доске, положенной поперек большой колоды.

Ефрем Ворошилов был своенравным, беспокойным человеком. Нанимаясь на самую разную работу, он нигде не уживался подолгу. Не мирился с обидами и несправедливостями, а сыпалось их на голову наемного работника множество: и со стороны хозяев, и от слуг их. В таких случаях Ворошилов-старший давал отпор сразу и в результате оставался без места. Можно отметить, что эта же черта — нежелание молча переносить обиды и несправедливость — присуща и Климу Ворошилову. Неуступчивость Ефрема Ворошилова часто приводила к тому, что ему приходилось подыскивать новое место работы, нередко вдали от жены и детей. Семья бедовала в такие периоды особенно. Детей было пятеро: старше Клима — брат Иван и сестра Катя, младше — Анна и Соня. В отсутствие отца все заботы о большой семье ложились на плечи матери, и она нанималась работать то прачкой, то кухаркой.

Сын путевого обходчика начал жизнь так, как и многие другие мальчишки той поры, — в нужде и в раннем труде. Судьба его отца была своеобразной. Ефрем Андреевич Ворошилов родился на хуторе Воронов Старобельского уезда Харьковской губернии в 1844 году и был шестым сыном в большой русской семье. Крестьянствовать ему, однако, не пришлось — не в свой срок, вместо старшего брата, пошел он в армию, а по возвращении со службы остался без земельного надела, покинул родной хутор и стал работать в помещичьих имениях, на шахтах, на железной дороге — повсюду, где находился спрос на его труд. О своей деревенской родне Ефрем Ворошилов вспоминал неохотно, да и братья не очень-то интересовались его судьбой. Мария Васильевна Ворошилова, в девичестве Агафонова, была на 13 лет младше мужа. До замужества она не покидала село Боровское того же Старобельского уезда, но по выходе замуж ей пришлось немало поскитаться — семейство Ворошиловых то и дело меняло местожительство. Причиной тому были не только нужда, но и характер ее мужа.

Вблизи от села Верхнего, между станцией Переездная и разъездом Волчеяровка, на косогоре примостилась сторожевая будка, смотревшая единственным своим окном прямо на рельсы. Здесь 23 января 1881 года у Марии Васильевны и Ефрема Андреевича Ворошиловых родился третий ребенок. Нарекли его при крещении Климентием. С детских лет были знакомы маленькому Климу меловые кручи берегов извивающегося в глубокой долине Северского Донца, заросшие лесом и кустарниками буераки, глубокие омуты и пронизанные солнцем перекаты реки, где барахтался он с ребятишками. Навсегда запечатлелись в его памяти просторы раскинувшейся кругом степи, наполненные весной неповторимыми ароматами ковыля, типчака, пырея…

В 80-х годах прошлого столетия путешественник, въезжавший с севера в пределы Бахмутского уезда Екатеринославской губернии, внезапно и приятно бывал поражен изменением ландшафта. Начиная от станции Попасная, после бескрайних, ровных и несколько однообразных картин южнорусской степи, местность мало-помалу становилась все более лесистой. Железная дорога, подковой обогнув расположившееся в долине реки селение, следовала далее вдоль крутого откоса горы и уходила в лес, тянувшийся по обоим берегам Донца. Это село называлось Верхнее, оно же — Третья рота и было одним из старейших в том краю. Возникло оно как пограничный пункт в 1720 году, а в 1753–1755 годах здесь по указу императрицы Елизаветы была поселена 3-я рота Бахмутского гусарского полка, состоявшего из сербов и молдаван. Отсюда и название — таких «рот» в Бахмутском и Славяно-сербском уездах насчитывалось то ли 15, то ли 16, соответственно числу их в полку. Строители Екатерининской дороги намеревались было провести линию прямо через Верхнее, но обыватели заломили за землю такую ни с чем не сообразную цену, что строители предпочли обойти дугой это живописное село. Железнодорожный путь прошел по склону горы.

Талантливый педагог, еще очень молодой (ему в 1894 году едва исполнилось двадцать лет), Рыжков сразу же заприметил любознательного и настойчивого мальчика, сумел заинтересовать его, увлечь, направить — и вот Клим начал читать. Сначала это были, разумеется, небольшие рассказы или повести. Постепенно пришла настоящая страсть к чтению, и вскоре Гоголь и Крылов, Пушкин и Лермонтов, Толстой и Тургенев стали его учителями и наставниками. Ученье увлекло Клима, шло оно у него легко и споро. Рыжков даже начал поручать ему читать вслух другим ученикам в классе, проводить несложные занятия. Это еще более привлекло Клима, и он занимался теперь с утроенным старанием. Молодой педагог всячески стремился привить своим ученикам любовь к родине, к родному языку, литературе, истории. В школе он устраивал вечера, где со сцены ученики читали стихи, плясали, пели. Непременным участником этих вечеров был Клим. Он, кроме того, пел в хоре, созданном церковным регентом Ф. Поляковым. Народные песни, как русские, так и украинские, он сызмальства любил и умел петь, а в хоре ему поставили голос и, главное, научили понимать музыку. Эту любовь Клим Ворошилов сохранил на всю жизнь, так же как и благодарную память о людях, приобщивших его к музыке.

Была и еще одна причина, побудившая мать взять сына с собой: ей хотелось, чтобы он пошел в школу. Да, вплоть до осени 1893 года, до двенадцати с половиной лет, Клим оставался неграмотным. Учиться ему было некогда, да и негде — в деревнях и поселках, где он жил, школ не было. Между тем родители, в особенности мать, очень хотели, чтобы сын учился. Простые труженики, они хорошо знали: «ученье свет, а неученье — тьма». Правда, мечты матери не шли далее того, чтобы увидеть своего сыночка читающим Псалтырь и Евангелие, но она, как только представилась возможность, послала сына в школу. В Васильевке земская школа открылась осенью. 1893 года, и с трепетом, с жадным желанием учиться переступил ее порог Клим. Поначалу ему не слишком-то повезло — учитель оказался неважным, но все же за первую школьную зиму мальчик научился писать и читать по складам. Дальше дело пошло лучше — осенью в школе появился новый преподаватель, Семен Мартынович Рыжков, — человек, к которому Ворошилов до конца жизни сохранял глубочайшую признательность.

Дядя не мог пожаловаться на него. Одиннадцатилетний парнишка работал без устали. Осенью, однако, произошел случай, запечатлевшийся в памяти Клима неизгладимой обидой. Дядя выравнивал глиняную площадку — готовил ток для молотьбы. Клим не работал, отдыхал. Надев единственную свою обновку — неизношенные сапожки, неосторожно вышел он на еще не затвердевшую площадку, не сообразив, что может оставить на ней следы каблуков. Невинная оплошность вызвала бешеный гнев хозяина. С дикими ругательствами бросился он на племянника и швырнул в него вилы. К счастью, промахнулся, но все же рукоятка больно ударила мальчика по плечу; он испугался и убежал. Дяде этого показалось мало, и вечером он отобрал сапожки, отдал их своему внуку, а племяннику бросил изношенные опорки:
— Носи да помни, что с тобой еще милостиво обошлись.
Несправедливость запомнилась, да к тому же батрацкая жизнь становилась с каждым днем тяжелее, и Клим уже подумывал о побеге. Когда ранней весной следующего года за ним приехала мать (она, видимо, почувствовала настроение сына, хотя тот и не жаловался), он решительно сказал, что уедет в Васильевку, к семье.