Цитаты из книги Ворошилов

На следующий день, 29 августа, по получении достоверных известий о мятеже Ворошилову пришлось делом доказывать правильность сказанных им на митинге слов. Немедленно он созывает актив большевистской организации. Обсудив положение, решили создать специальный орган — Комитет спасения революции, — в который, кроме большевиков, вошли эсеры и поначалу меньшевики. Поставленный во главе комитета Ворошилов действует энергично: в тот же вечер почти все офицеры местного гарнизона во главе с полковником Ратаевым были арестованы и свезены в горно-коммерческий клуб. Туда же попал кое-кто из городской буржуазии. Перепугавшийся Нестеров бежал, и больше в Луганске о нем не слышали. Во все правительственные учреждения, в банки, на почту, телеграф были назначены комиссары-большевики. Они получили приказ наблюдать за нормальным ходом работы. 30 августа во всех частях луганского гарнизона были проведены митинги, и солдаты полностью пошли за большевиками. Были избраны новые командиры. Затем войска строем промаршировали мимо здания Народного дома, на балконе которого стояли члены комитета во главе с Ворошиловым.
— Да здравствует революция! — приветствовал Ворошилов солдат. — Слава ее защитникам!
В ответ звучало «Ура!». Это был первый в его жизни парад войск.

После этого митинг было решено перенести на другое место. Демонстрация двинулась на Садовую улицу. Здесь она пополнилась горожанами, появились женщины, дети. Обстановка стала спокойной, и митинг продолжался. Последним выступал Ворошилов. Слушали его очень внимательно и, когда положенное время истекло, потребовали, чтобы речь все же продолжалась. В завершение было выдвинуто три резолюции: меньшевистская, эсеровская и большевистская. Приняли почти единогласно последнюю. По сообщению газеты, после принятия резолюции «т. Ворошилова качали, и была видна победа революционного пролетариата». Подобные конфликты были характерны тогда не для одного Луганска, они происходили по всей стране. Заканчивался мирный период развития революции. Спустя всего неделю, 3–4 июля 1917 года в Петрограде разыгрался новый, третий по счету за четыре месяца революции политический кризис. Результатом его было окончание двоевластия. Теперь, в новых условиях, большевикам предстояло завоевать власть с оружием в руках.

Справедливые требования вызвали недовольство соглашателей. Особенно возбудились они, когда Ворошилов атаковал Нестерова: — Не может гражданин Нестеров успешно нести функции председателя Совета, он для этого совмещает слишком много должностей: он еще и уездный комиссар, он и председатель общественного комитета города. Это идет во вред советской работе… Ведь было же постановление общего собрания, что ни один член исполкома не может входить ни в какие комиссии… В ответ Нестеров, выскочив на трибуну, принялся «разоблачать происки» большевиков:
— Они сами не хотят работать в исполкоме, — кричал он, — поскольку они в меньшинстве здесь! Поэтому они и занимаются дезорганизацией…
Такое утверждение вызвало негодование присутствующих, раздались крики, с мест начали требовать, чтобы Нестеров взял свои слова обратно, но он уже не мог остановиться: — Я хорошо понимаю Ворошилова! Он сам создает конфликты на заводах с администрацией, — кричал он, — а потом их улаживает и тем пытается нажить авторитет среди рабочих…
То, что произошло далее, в газетном отчете о собрании зафиксировано кратко: «Такая явная клевета слишком задела т. Ворошилова, которого с трудом удалось удержать от эксцесса». Негодование большей части присутствующих было столь велико, что Нестеров был вынужден закрыть собрание и со своими приверженцами поспешно покинуть зал. По сообщению «Донецкого пролетария», «оставшееся большинство открыло частное заседание, на котором была освещена деятельность т. Ворошилова, которого все приветствовали, а в отношении г-на Нестерова решено прибегнуть к партийному суду за сознательную клевету».

Вдруг при повороте колонны на Петроградскую улицу показалась небольшая группа, человек тридцать, одетых в красочные украинские костюмы. Желто-голубой флаг колыхался на ветру, слышались звуки националистического гимна: «Ще не вмерла Украина». Это была только что сколоченная украинско-националистическая группа, состоявшая из любителей украинской сцены и актеров железнодорожного театра. Демонстрация под «жовто-бла-кытным» флагом была одним из первых проявлений политической активности украинских националистов в Луганске, с которыми большевикам в 1917 году немало пришлось повозиться. Ворошилов долго пе раздумывал.
— Ребята, за мной, — кивнул он окружающим и решительно направился к сепаратистам. Подойдя вплотную и загородив им дорогу, он громко и отчетливо произнес: — Первое мая — праздник рабочих! Те из граждан, кто хочет участвовать в нем, должны относиться с уважением к рабочим и выходить с красным флагом! А ну! — Тут Ворошилов повернулся к товарищам. Через минуту «прапор» был свернут, и процессия, не задержавшись, проследовала в центр. В тот день Ворошилов выступал так часто, что даже охрип. Успех был полным.

В Луганске, кроме большевиков и меньшевиков, вышли на политическую арену и эсеры. Они добились некоторого влияния на заводах, сумели было укрепиться в рабочих дружинах, но скоро были вытеснены оттуда большевиками. Из мелких социалистических партий, групп следует упомянуть украинских и польских социал-демократов. Правое крыло составляли не слишком сильные кадеты, «народные социалисты», Союз домовладельцев, Крестьянский союз (секретарем в последнем был Рыжков). Наконец, открыто националистическое движение было представлено в Луганске украинской «Просвитой» и еврейскими националистическими партиями и группами, претендовавшими на голоса довольно значительного еврейского населения города: Бундом, объединенной еврейской социалистической партией, еврейским общественным комитетом, еврейской трудовой группой и организацией сионистов. Итого 15 партий и групп! И это в сравнительно небольшом Луганске, в столицах же и других крупных городах России политическая мозаика была еще цветистее. Не мудрено, что жители Луганска очертя голову окунулись в «политику». Центральные улицы города по вечерам превращались в своего рода политический клуб. Сотни групп и кучек людей ежевечерне заполняли город. Стоило кому-нибудь затеять спор, как немедленно вокруг собирались жители: рабочие, служащие, солдаты, приказчики, купцы. Собравшиеся тотчас же делились на противоположные лагеря и спорили, спорили, спорили — до хрипоты. Случалось, что спорщики не могли разойтись и с наступлением ночи; нередко в темноте на улочках Луганска слышались охрипшие голоса, обладатели которых отстаивали свое понимание происходящего.

В Петрограде революционную пропаганду вести было еще сложнее, чем в провинции, здесь Жандармы были особенно бдительны. И все же большевики не сложили орудия: на протяжении всей войны в столице существовал Петербургский комитет большевиков [9] . Много раз за это время полиция арестовывала его членов — и неизменно, спустя не слишком продолжительный срок, комитет возрождался, появлялись новые активисты. В городе имелись районные большевистские комитеты. Осторожно, осмотрительно устанавливает Ворошилов связи с товарищами-революционерами, начинает присматриваться к обстановке и переходит к революционной пропаганде. В сферу его влияния нападают несколько солдат лейб-гвардии Измайловского полка — это знакомство впоследствии пригодится. Выполнять задания Петербургского комитета приходится чрезвычайно осторожно, так как полиция неотступно следит за Ворошиловым. На квартире у него не раз делают обыск, и, если бы нашлись подходящие улики, арест и высылка были бы неизбежны.

Тем временем полиция нащупывает группу большевиков в Царицыне, начинаются обыски и аресты. Кроме того, Ворошилову грозит призыв в армию, и он решает уклониться от мобилизации: большевик Ворошилов не мог служить ненавистному ему делу и предпринял все, что было в его силах, чтобы положить конец империалистической войне. Но не пройдет и трех лет, большевик Ворошилов возьмет в руки оружие и пойдет без сомнений и колебаний сражаться с врагами новой России, и с тех пор на целые полстолетия отдаст он всю свою энергию армии государства рабочих и крестьян. Ждать этого не так уж долго… В мае 1915 года Ворошиловы переезжают в Петроград — так с августа 1914 года стала именоваться столица империи. Устроиться на работу ему и здесь было нелегко, но все же Ворошилов получил место котельного мастера на небольшом заводике Сургайло в самом конце Лиговского проспекта. Добираться на работу приходилось долго, так как жили Ворошиловы в другом конце города — на Васильевском острове.

Клим Ворошилов недаром уже десятилетие состоял в ее рядах. В воспоминаниях его мы читаем: «С момента объявления войны не только я, но и та группа социал-демократов большевиков, которую удалось сколотить, собрать воедино, как один человек была враждебно настроена против начавшейся бойни. Между прочим, из-за отношения к войне я окончательно порвал с моим старейшим другом и учителем Рыжковым. Я мог все извинить моему старому учителю, но однажды мы от разговора о войне перешли врукопашную, то есть он на меня набросился как на врага родины, и с тех пор я с болью вырвал из моего сердца этого человека».

Город Чердынь — уже Пермской губернии, и зимний путь к нему не менее далек, чем в Мезень. К тому же и в Чердыни Ворошилова не оставили, а поместили в глухом селе Ныроб, в сорока пяти верстах к северу от уездного города. Примечательно это малолюдное село тем, что в 1601 году Борис Годунов сослал сюда дядю будущего царя Михаила — Михаила Никитича Романова, который здесь и умер в заточении. Провести в ссылке назначенный срок до конца Ворошилову не пришлось: в феврале 1913 года торжественно праздновалось 300-летие дома Романовых, и многим категориям осужденных была «высочайше пожалована» амнистия. Вдвое сократили срок ссылки и Ворошилову. Весной 1914 года он снова в Донбассе.
Устроиться на работу ему здесь невозможно — полиция продолжает преследовать обысками и угрозами, не оставляя в покое и на день. Оставаться в Донбассе нельзя, Климентий Ефремович и Екатерина Давыдовна уезжают в Царицын, где на орудийном заводе Ворошилов получает место. Тут его и застает начало первой мировой войны.

Город Мезень поблизости от Полярного круга — на 66-м градусе северной широты — и так невелик, что не требовалось и двадцати минут, чтобы пройти по единственной его немощеной улице. В конце ее стояла городская тюрьма, обыкновенный деревянный дом, отличавшийся от других оградой — тыном из вековых бревен. Концы их, словно заточенные карандаши, торчали чуть ли не выше самого дома. Ни единого каменного строения, кроме маленького зданьица уездного казначейства, две деревянные церкви — вот и все достопримечательности Мезени. Задворки городка уже стояли на краю бесконечной тундры. В этом городке Ворошилову пришлось пробыть около года. Жизнь политических ссыльных была очень нелегка, и первая забота, одолевавшая их, — как добыть средства для существования. Правительство, посылая революционеров в ссылку, выдавало им пособие на прожитие, но оно было совершенно недостаточным: 6–8 рублей в месяц рабочим-революционерам, 12–13 рублей тем из ссыльных, кто имел образование не ниже среднего. Большая часть этих денег уходила на плату за квартиру. Получить же квартиру было непросто — местные жители относились к врагам «веры, царя и отечества» настороженно, нередко неприязненно.

Ворошилов в своих воспоминаниях значительную роль отводит И. А. Галушко. Он был старше и, что самое важное, гораздо опытнее. Именно он после очередной поездки к семье в Ростов привез первое марксистское произведение, с которым познакомился Клим, — «Манифест Коммунистической партии». О Марксе и его учении к тому времени он уже кое-что прочел. Многое в «Манифесте» тогда еще оставалось непонятным, но одно он усвоил твердо: рабочие должны сплотиться, их сила — в единении, и только тогда они свергнут власть буржуазии. Начав с самообразования, кружок рабочих постепенно перешел к чтению Добролюбова и Чернышевского, а затем и социал-демократической литературы. После отъезда Галушко руководить кружком стал Ворошилов. Теперь кружок пытается расширить свои связи с рабочими, вести среди них политическую агитацию. Собирались небольшими группками в близлежащих степных балках. Все громче звучит голос Ворошилова. «Говорил Клим резко, решительно, чрезвычайно просто и понятно», — вспоминал один из участников встреч. Для того чтобы так говорить, надо было обладать уверенностью в правоте своих слов, а дается она знаниями, и Клим учится. Вскоре он становится инициатором и организатором открытого выступления рабочих.

Дело в том, что именно в этот период, в 1898 году, на заводе ДЮМО складывается рабочий кружок, один из первых социал-демократических кружков в Донбассе. Организатором его был Иван Алексеевич Галушко, с которым Ворошилов познакомился у матери, где Галушко столовался. Вот что писал о возникновении кружка один из друзей Ворошилова, Дмитрий Паранич: «К нам в Алчевск приехал только что освобожденный из ростовской тюрьмы рабочий-литейщик Галушко. Он привез нам кое-какую политическую литературу. Клим Ворошилов набросился на литературу, как голодный на хлеб. Вскоре у нас сколотился революционный подпольный кружок… Учредителями кружка были Ворошилов, Пузанов и я».

Или такой вот случай. Ворошилов на улице не поздоровался с полицейским приставом Грековым, так как не знал его в лицо — тот недавно появился в рабочем поселке. Полицейский счел себя оскорбленным и вознамерился было тут же, на месте, «проучить» молодого рабочего. Однако Ворошилов не позволил себя избить, стал сопротивляться — и оказался в околотке. Отпустил его пристав только наутро, пригрозив «присмотреться». На следующий день о столкновении рабочего с приставом говорил весь завод. Так началось долгое знакомство Клима Ворошилова с полицией. Вскоре к нему действительно стали присматриваться: обнаружилось, что известный всем шпик по кличке «Москва» ходит за ним по пятам и особенно интересуется тем, что делают молодые рабочие в компании С. М. Рыжкова. Надо сказать, что и учителя инцидент с приставом затронул: честный, вспыльчивый, прямодушный человек, он не стал бездеятельно наблюдать за расправой над своим учеником, имел резкое объяснение с приставом. Полиция вскоре произведя у него обыск. Ничего «опасного» не нашли, да и не могли найти, так как Рыжков не вел среди рабочих революционной пропаганды. И все же полиция беспокоилась не зря…

Круг знакомств Ворошилова постоянно расширялся. По вечерам со своими сверстниками — рабочими Сергеем Сараевым, Павлом Пузановым, Иваном Придорожко, Епифаном Плуготаренко — он часами обсуждает положение рабочих, события в стране. Многое еще неясно Климу и его товарищам, они еще не готовы к решительной борьбе. Характер Клима толкал его к яростному сопротивлению. Еще во время учебы в школе, на каникулах, летом, Клим подрабатывал в имении Алчевского: вместе с двумя старшими товарищами обслуживал помещичью молотилку. Работали они от зари до сумерек, получали гроши и решили забастовать. Сказано — сделано: бросили молотилку и ушли. На следующее утро управляющий вызвал всех троих, кричал и грозил расправой с «бунтовщиками», но все же согласился увеличить оплату, приказав, однако, за простой молотилки оштрафовать рабочих. Больнее всего наказали Клима: вычли чуть не весь его заработок — 1 рубль 20 копеек. Управляющий добавил злорадно: — В другой раз не станет бастовать!

Рыжков познакомил своего ученика с преподавателями школы при заводе ДЮМО. Ворошилов с увлечением играет в спектаклях школьного театрального коллектива. От тех дней у него сохранится любопытный документ: «Господину Клименту Ефремовичу Ворошилову. Правление общества учащих и учивших выражает Вам, Милостивый государь, свою глубокую благодарность за горячее содействие в устройстве спектакля в Юрьевском заводе и активное в нем участие. Спектакль дал сто десять рублей шестьдесят восемь копеек чистого сбора, который и пойдет на пособия учителям, впавшим в крайнюю нужду.
Председатель Е. Радаков.
Секретарь С. Рыжков».

Каждый молодой пролетарий той поры имел сундучок, где хранил свое нехитрое имущество. Сундучок Ворошилова уцелел и после революции занял почетное место в музее на родине героя. Примечательно содержание сундучка: в нем было немало книг по естественнонаучным вопросам. Здесь «Популярная астрономия» К. Фламмариона, «Научные основы психологии» В. Джемса, «Звери, птицы и насекомые среднеевропейского леса» В. Гааке, «Вулканы и землетрясения» М. Неймайера и другие — круг интересов молодого рабочего был, как видно, достаточно широк. Так как на заводе не имелось библиотеки — печальное, но обычное для той поры обстоятельство — и книги доставать было трудно, Ворошилов стал выписывать газету «Биржевые ведомости» и очень популярный в дореволюционной России литературный журнал «Нива».

Прилежание — немалое достоинство для всякого молодого паренька, а этот к тому же грамотен, постоянно расспрашивает старших об устройстве различных машин. И вот он сначала помощник, затем машинист электрического крана в чугунолитейном цехе. Обычно для того, чтобы проделать такой путь, требовалось два-три года работы, Климу удается это в полгода. Он понимает, что знания его недостаточны, что надо учиться и читать. Рыжков помогает молодому рабочему, он подбирает книги для Ворошилова, и тот основательно знакомится с классикой мировой и в первую очередь русской литературы. Память у него великолепная, и многое из прочитанного, в особенности стихи, Клим знает наизусть.

Через некоторое время ему доверили более сложную работу: отвозить корреспонденцию в почтовую контору, находившуюся верстах в десяти от завода, отправлять и получать крупные денежные переводы и посылки. Для ежедневных поездок ему дали лошадь. Ездить верхом Клим умел с детства и теперь с сумкой через плечо с удовольствием трусил на смирной лошаденке по степи. Лошадей он любил, умел за ними ухаживать и обращался ласково. Да вот беда, головные боли, последствие зверского избиения на Голубовском руднике, не прекращались, и это иногда мешало исполнению обязанностей рассыльного. Кроме того, и это главное, Климу хотелось иметь профессию, и, конечно, профессию рабочую — его тянуло на завод, в цехи. Так он стал помощником машиниста на водокачке. Первым наставником Клима был машинист-поляк Сгожельских. Терпеливо обучал он паренька обращению с машинами, разъяснял их устройство и назначение. Клим стремился во все вникнуть. Точно так же прилежен он и в электротехническом цехе, куда его вскоре перевели.

Весной 1895 года он вновь вынужден устраиваться работать. Впрочем, искать работу далеко и долго не пришлось: тут же рядом, у Васильевки, близ станция Юрьевка, на землях поместья Алчевского, где когда-то Клим с Васей пасли телят, уже несколько лет шло огромное для той поры строительство. Донецко-Юрьевское металлургическое общество (ДЮМО) вознамерилось соорудить здесь большой металлургический завод. Одна за другой вырастали доменные и мартеновские печи, бессемеровский и пудлинговый цехи, работа кипела, и строительство напоминало муравейник. Нашлось место и для Ворошилова. Но теперь грамотный подросток мог рассчитывать не только на физическую работу. Его взяли рассыльным в заводскую контору. Служба была простой — Клим разносил по цехам приказы заводоуправления, собирал сводки. Должность рассыльного имела и то свойство, что давала возможность познакомиться с огромным заводом. Вскоре Клим знал всех начальников, мастеров, служащих конторы и множество рядовых рабочих. С присущим ему желанием все понять присматривался он к сложной жизни завода, о которой ранее не имел и представления.

Между Рыжковым и Климом установились теплые, дружественные отношения. Вот что писал Рыжков спустя сорок лет, будучи в эмиграции: «Смуглый, коренастый, с большими, умными глазами, он резко выделялся своей смышленостью, детской непринужденностью, наивной прямотой и независимостью характера, удивительной для его возраста. Он был очень правдив, никогда не запирался в проказах, не перелагал вину на товарищей, не лгал и не подхалимствовал перед своими более счастливыми товарищами… Это был живой, общительный и очень толковый мальчик, всегда жизнерадостный, несмотря на свою бедность, хороший товарищ и ученик». Рыжков, видимо, искренне полюбил ученика, он приглашал его к себе домой, снабжал книгами и говорил коллегам, что Ворошилов — «юноша с будущим». В ту пору, однако, сыну батрака не приходилось подолгу учиться…