Книга скорби

У книг есть свойство вести к другим книгам. Когда я читала Айтматова ( Ч.Айтматов "И дольше века длится день" ), меня привело к Григору Нарекаци, и этот армянский монах Х в. настолько поразил меня своими сетованиями в “Книге скорби”, что мне захотелось найти бумажную версию этого памятника (а это случается далеко не всегда).

Пытаясь разместить Нарекаци в линейке немногочисленных любимых поэтов-философов, я осознала, что он мне так приглянулся, потому что я понимаю его намного больше своих современников. И это притом, что Григора от меня отделяет переводчик (пусть и замечательный Наум Гребнев) и больше тысячелетия исторических перипетий.

"Книга скорбных песнопений" в чем-то схожа с "Исповедью" Августина: то же уничижение, тот же страх, те же попытки понять божественный замысел. Песнопения Григора не оставляют места для прощения, они строги, как византийские иконы с их отрешенными взглядами. И в то же время, какая эмоциональная сила прорывается сквозь строки:

И сонмы сил, недобрых и благих - Любовь и гнев, проклятья и молитвы, - Блистают острием мечей своих И дух мой превращают в поле битвы!

Или вот в этой песни, "идущей из глубин сердца":

Собранье песен сих, где каждый стих Наполнен скорбью черною до края, Сложил я - ведатель страстей людских,- Поскольку сам в себе их порицаю

Григор Нарекаци, как поэт, надеется, что его песнопения помогут потомкам обрести себя в Церкви, в Боге, и эти прошения о памяти, о не-забвении вырываются из религиозного контекста, вставая в один ряд со строками о нерукотворных памятниках. В конечном счете, "Книга...", наполненная библейскими мотивами, читается не как религиозное произведение, а скорее как чуткое размышление, обращение к надежде, попытка наполнить наше бренное существование глубинным смыслом.

За такие моменты сближения с прошлым, когда время сворачивается и исчезает, за такие мгновения близости с людьми, которых я никогда не видела и никогда не узнаю лично, я и люблю книги.

Хотел я эту книгу прочитать позже, вместе с прочей классикой, но она упрямо не хотела уходить вниз моего списка. Ошибка ли это, или провидение мне ее послало, но я решил не противиться и посвятить ей вечер.

Сперва она меня впечатлила. Сколько хвалы Богу, сколько сокрушения — дух мой вместе с авторским возносился в небеса. Потом заставила задуматься и о себе, и вспомнить то Павла, the apostle, то Августина, сокрущающихся от своей неспособности творить добрые дела, даже когда они того искренне желают. Потом она меня огорчила своими постоянными повторами, начала казаться приторной в своем самобичевании, этакой гордыне грешника, и заставляла задуматься о том, какого рода жизнь человек вел, что единственное, что ему остается, так это сетовать на свою плоть и просить милости у Бога и всех святых.

И оставила она меня с одной мыслью — даже если я и не готов считать себя настолько прогнившим, как автор, но при этом не считаю имеющиеся у меня грехи столь же неизвинительными в глазах Божиих, то что-то во мне не так. Ужас греха и необходимость его отпущения — вот о чем я буду думать в ближайшее время.

Услышь мои, о Боже, покаянья

И соразмерно с тяжестью грехов

Не назначай покуда наказанья.

Щадящий, пощади, спаси, Спасающий,

Освободи меня, Освобождающий.

Не дай сойти с пути; прости, Прощающий;

От бед оборони, Обороняющий.

Недуг мой исцели, Всеисцеляющий,

И путь мой озари, Всеозаряющий.

За прегрешенья не карай, Карающий.

Прости мой долг, от долга Избавляющий,

С врагами примири, Всепримиряющий.

Когда в последний раз, в последний миг

Я подниму слабеющие вежды,

Пусть мне случится Твой увидеть лик,

Дарующий спасенье и надежды.

Что же до моего финального отношения к книге, то скажу так: хорошо, но не мое.