Вечерний день

Советская литература. Мемуары, критика, публицистика, письма...

Про что: ну, Каверина все знают... Здесь он как бы занимается подведением итогов. В каком-то роде. Разбирает архивы. Видимо - как я понимаю - у каждого писателя, тем более, если он был связан с журналистикой, за всю жизнь накапливается огромное количество материалов, документов... которые остаются неиспользованными. Или просто попались на глаза, вызвали воспоминания... Вот тут Каверин такие материалы и поместил.

Все разбито по десятилетиям - 20-е, 30-е... и т.д. К каждой главе идет краткое предисловие - пояснение от автора в общем - чем он занимался в это время, что было примечательного. Потом - подборки статей (черновиков? набросков?), писем от коллег. При случае автор тут же вставляет воспоминания об этом случае или человеке.

В общем, вышло очень интересно. )) Такая панорама... или срез... общественно-культурной жизни страны или творческой интеллигенции в хронологическом порядке. Все главы автор сделал более-менее одинаковыми по объему. Хотя - ну, как мне почему-то показалось - ему самому дороже всего были 20-е (годы молодости!), а мне особенно интересно было бы почитать про 40-е... но и тут был одинаковый с остальными главами объем, хотя материал интереснейший! Жалко...

Книжка, в общем, по мере чтения выглядела все более солидно и увесисто - отпечатано, как это мне с детства привычно в советском книгоиздании - убористым шрифтом (экономия, однако! берегите леса и природу!). Так что, когда я стала приближаться к середине, а главы уже шли 70-е и 80-е - я стала удивляться. И тут вышел финал и завершение. Оказалось, я невнимательно подошла, и в томике изданы не одна, а сразу две книжки. )) Вторая - ну, тоже, в общем, разбор архивов, но в этот раз куда более узконаправленный - касательно 20-30-х годов и деятельности литературного объединения "Серапионовы братья". Ну вот, значит, мне не совсем показалось насчет пристрастий автора. Ну, что ж, может, и про 40-е он собирался что-нибудь отдельное выпустить, но не успел. Кто знает. Тем более, как он тут подчеркивает - это только малая часть всего массива разобрана...

«…Год за годом создается архив – тень, которую отбрасывают написанные и ненаписанные книги». * «Множество загадок – память не сохранила названий тех станций отправления, с которых отправилась в путь очередная книга». «…Письма сумасшедших – я стал собирать их по просьбе знакомого психиатра». «Эта книга – дом, который я строил, не думая о стройности и заботясь лишь об удобстве и уюте. В нем много больших и маленьких комнат. К этим комнатам не надо подбирать ключи. Двери каждой распахнуты настежь». //из письма к Л.Лунцу// «Я пустил в трубу мою фантастику – все это крапленые карты, авторская рука – единственная мотивировка событий, а стало быть, они ничем не мотивированы, к дьяволу». «Одна из серапионовых поговорок: «Положение отчаянное – будем веселиться». «…Подобный отзыв мог ошеломить даже опытного писателя. Но меня он не ошеломил. К тому времени я уже был, что называется, обстрелян. Это убедительно доказывают самые названия статей, посвященных моей работе: «Группенмейстер Каверин», «Литературный гомункулюс», «Под маской»… Правы ли были мои критики? Может быть, может быть! Мне не хотелось тратить время на размышления. Я на всю жизнь запомнил совет Горького: «Наперекор всем и всему оставайтесь таким, каков вы есть, и – будьте уверены – станут хвалить, если вы этого хотите. Станут». В.Шкловский: «Положительный герой у нас недавно везде умирал – у Леонова умирал, у Афиногенова и еще у кого-то! Гибнут: за героем герой. Товарищи, так же нельзя! Это можно писать, это можно читать, но этому нельзя радоваться!» «Мне надо было узнать о своих героях больше, чем я хотел сообщить читателю. Для того чтобы отчетливо представить себе человека, о котором ты пишешь, нужны подробности, которые подчас остаются в черновиках и набросках. Черновик характера – вот понятие, занимающее в рукописи гораздо большее место, чем в книге. Именно в этих черновиках нужно искать ключ к жизни героя, ту сущность, без которой нельзя нарисовать его образ». «Настоящий роман должен быть построен так, что, если рассыпать его на отдельные страницы, его мог бы собрать даже ребенок. ..Но с чувством сожаления вы встречаете книги, которые не дай бог рассыпать, - пожалуй, и сами авторы не в силах будут определить последовательность страниц, если их своевременно не пронумеруют машинистки. По сути дела, это авторы еще не написанных книг. Книги их опубликованы, но это – лишь слабый, приблизительный набросок того, что они должны были написать». «Я прочел резко отрицательную рецензию на книгу Паустовского «Далекие годы» - это было в тридцатых годах – и по цитатам, которые приводил рецензент, понял, что это – превосходная книга». //Н.Л.Степанов// «Наша литература обязана ему пятитомным собранием сочинений Хлебникова. Для этого надо было совершить подвиг: овладеть почерком Хлебникова, почерком, который Тынянов сравнивал с «пыльцой, осыпающейся с крыльев бабочки». «Самый значительный семинар, внушивший мне ту простую мысль, что без полной и безусловной преданности литературе лучше держаться от нее подальше… устроили для своих ближайших учеников Б.М.Эйхенбаум и Ю.Н.Тынянов. Пожалуй, можно назвать его «семинаром отбора» - иным из нас были не по плечу занятия, требовавшие основательного знания западноевропейской теоретической литературы. Они связались в моей памяти со странным ощущением, что за нами строго следит сама литература. Обсуждая самые отвлеченные вопросы, мы знали, что под ее пристальным взглядом нельзя ни хитрить, ни лгать, ни притворяться». «Первого июня 1941 года мы вместе поехали навестить Тынянова в Детском Селе, и на вопрос Юрия Николаевича: «Как вы думаете, когда начнется война?» - Эренбург ответил: «Недели через три». * «Заглянув ко мне однажды и оценив более чем относительный порядок в моей комнате, Хармс спросил:

• Скажите, пожалуйста, что вы стали бы делать, если бы на вашем шкафу вырос нос?

И спокойно кивнул, когда я сказал ему:

• Вешал бы на него шляпу».

*** «Мы работаем торопливо, думая о себе, а не о литературе. И наконец, - увы – многие, слишком многие из нас болеют эгоцентризмом: болезнь тяжелая, почти неизлечимая, средство от нее не продается в аптеках. Одни пишут о том, как они относятся к Революции, другие – о том, как Революция относится к ним. Рядом с подлинной литературой вырастает мнимая, построенная на ложном представлении о собственном значении, полная обид и признаний. То и дело слышится: «И я, и я…»