Трудная миссия

Майский И.М., генерал-лейтенант Голиков Ф.И. и контр-адмирал Харламов Н.М. Лондон 1941 г.

Николай Михайлович Харламов с 20 июля 1941 являлся военно-морским атташе при посольстве СССР в Великобритании. Оставался на этом посту до октября 1944. Осуществлял связь с британским Адмиралтейством, в том числе по вопросам организации поставок морем в Мурманск. Через призму его воспоминаний совсем по другому начинаешь относиться к таким словам, как: «союзник», «второй фронт», «союзнические операции»… Очень интересный момент Николай Михайлович описывает в самом начале книги. Когда он пришел по срочному вызову к наркому обороны, то застал там весь состав политбюро во главе со Сталиным. Также там находились Жуков, в то время начальник генштаба и Ватутин. Сталин заставил Ватутина связываться с командующим 14-й армией (Ленинградский военный округ, граница с Финляндией) для перепроверки информации, о начале боевых действий финнов против СССР. Накануне, именно Харламов докладывал об этом по телефону. Жуков же, в довольно таки самоуверенном тоне, пытался всех убедить, что информация ложная. Оченьстранная позиция начальника Генштаба. Состоялся такой диалог: «- А кто вас соединил? - продолжал допытываться Сталин. - Начальник связи Военно-Морского Флота Гаврилов. Не знаю почему, но у начальника Генштаба генерала армии Г. К. Жукова мой доклад вызвал скептическое отношение. Возможно, он располагал иными сведениями. - Не может этого быть, товарищ Сталин. Адмирал что-то напутал. - Я докладываю, что мне известно. - Нет, товарищ Жуков, не адмирал, а кто-то другой напутал,- заключил Сталин.»

27 июня в Москву должна была прибыть английская военно-экономическая миссия. Ее возглавлял посол Стаффорд Криппс. 22 июня по радио выступил Уинстон Черчилль, который заявил, что: «Мы окажем России и русскому народу всю помощь, какую только сможем». Помощь заключалась в том, чтобы эвакуировать весь Северный флот СССР к англичанам. «Мы согласны переправить ваши суда к нам, с тем чтобы вернуть их после того, как обстановка в этом районе изменится». Англичане даже не пытались скрыть того, что они были абсолютно уверенны в неспособности СССР удержать за собой побережье Белого моря!

Для урегулирования всевозможных вопросов между Великобританией и СССР, в Лондон направлялась военная миссия. Главой миссии утвержден генерал Ф. И. Голиков. Н.М. Харламов стал его заместителем. Членам советской миссии приходилось, в основном общаться с Антони Иденом и его постоянным заместителем Александром Кадоганом. Это был тот самый Кадоган, который любил постоянно повторять одну фразу: «Такого прецедента в истории Великобритании не было...» Большая часть общения с англичанами сводилась к тому, что они «кивали головами, выражали сочувствие, но, когда речь заходила о практических шагах, уклонялись от прямого ответа». Первые серьезные разногласия начались из-за Шпицбергена. Советская миссия настаивала на том, чтобы занять принадлежащие Норвегии архипелаг Шпицберген и остров Медвежий. Существовала угроза, что противник захватит этот район, создаст там военные базы и станет, по существу, хозяином северных морей. Для СССР занятие северных островов обусловливалось еще одним обстоятельством. Дело в том, что на Шпицбергене совместно с норвежцами велась добыча угля и на шахтах к началу войны оставалось около двух тысяч наших шахтеров. Вопрос о занятии островов так и повис в воздухе. Правда шахтеров англичане все же эвакуировали. Все горняки были благополучно доставлены в Мурманск. С началом войны в Великобритании началась истерия экономии. Экономилась пресная вода, и целой английской семье приходилось порою мыться в ванне, используя одну и ту же воду. Идешь по городу и повсюду видишь плакаты, призывающие экономить на всем. Даже в гостиницах над выключателем появлялись надписи: «Если вы хотите помочь Гитлеру, оставьте свет не выключенным!» В Англии во время войны нашли приют и работу тысячи эмигрантов из стран, оккупированных гитлеровцами. На улицах Лондона можно было встретить норвежцев, французов, голландцев, бельгийцев, чехов, поляков. В одной газете, помнится, появилась такая карикатура: толпа иностранцев на улице Пикадилли. Один из них, обращаясь к другому, указывает пальцем на прохожего и удивляется: «Смотрите, англичанин...» Часто проводились встречи с командующим бомбардировочной авиацией Великобритании маршалом авиации Артуром Харрисом. Ему указывались цели, где находились скопления немецкой военной техники танков или авиации. Но в бомбардировке этих объектов, как правило, отказывалось. Как пишет сам Харламов: «Я не мог отделаться от ощущения, что нам противостоят влиятельные силы, которые не хотят выполнять союзнические обязательства.» Точно также союзниками игнорировались наши предложения об открытии второго фронта. Впервые вопрос о втором фронте Сталин поставил в своем послании Черчиллю от 18 июля. «С первого дня германского нападения на Россию мы рассматривали возможность наступления на оккупированную Францию и на Нидерланды. Начальники штабов не видят возможности сделать что-либо в таких размерах, чтобы это могло принести Вам хотя бы самую малую пользу» говорили англичане… И добавляли: «- Вы, как французы - слишком экспансивны. Нет, дайте нам время подумать...» Новыми красками заиграла и фигура Майского, посла СССР в Великобритании. Как заметил Харламов, «пользуясь своими обширными связями, Майский обычно составлял интереснейшие доклады правительству. Единственное, что меня несколько не устраивало в них - так это выводы и рекомендации. Они обычно сводились к тому, что, мол, поживем - увидим. Не раз я говорил об этом Майскому. Он обычно отшучивался: - Э-э, дорогой, вот доживешь до моих лет, тогда убедишься, что с выводами никогда торопиться не следует.» Вплоть до зимнего наступления нашей армии, англичане пытались отделаться от сотрудников советской военной миссии одними отписками. Вот характерный пример: «Я открыл папку с заранее заготовленными документами. - Вот, пожалуйста. Мы просили военное ведомство Великобритании дать нам шестьдесят супербомб. Посмотрите, сколько бумаги мы истратили на переписку! И все, что мы имеем на сегодняшний день, - это обещание передать нам шесть бомб! Я уже не говорю о втором фронте...» В дни Московской битвы поставки союзников существовали только в протоколах, а не на передовых позициях, что эта величайшая битва была выиграна Советским Союзом целиком и полностью за счет собственных ресурсов. Не поступит английское и американское вооружение и под Сталинград. Согласно Московскому протоколу Великобритания обязалась поставить в Советский Союз в четвертом квартале 1941 года 800 самолетов, 1000 танков и 600 танкеток. Фактически же было поставлено 669 самолетов, 487 танков и 330 танкеток. Еще хуже выглядят данные о поставках США. С октября 1941 года по 30 июня 1942 года они обещали прислать в Советский Союз 900 бомбардировщиков, 900 истребителей, 1125 средних и столько же легких танков, 85 тысяч грузовых машин и т. д. В действительности мы получили 267 бомбардировщиков (29,7%), 278 истребителей (30,6%), 363 средних танка (32,3%), 420 легких танков (37,3%), 16502 грузовика (19,4%). В первое время, когда англичане не верили в то, что мы выстоим, они пытались действовать по принципу: на тебе, боже, что нам негоже. Как-то Харламов узнал, что вместо новых «харрикейнов» союзники отгрузили нам партию самолетов, уже прошедших капитальный ремонт. Первый конвой из Англии к нам на север вышел в августе 1941года, всего же к весне 1942 года было отправлено двенадцать конвоев. Конвои, шедшие на восток, назывались «PQ» (например, «PQ-12») - по инициалам офицера оперативного управления адмиралтейства капитана 3 ранга P. Q. Edwards, занимавшегося в то время конвойными операциями. Возвращающийся обратно из Архангельска и Мурманска конвой обозначался «QP» (соответственно «QP-12»). Однажды на официальном завтраке для сотрудников прессы известный писатель Илья Эренбург заявил, что нам следовало бы посылать материалов поменьше, но более высокого качества... «О какой помощи может идти речь, если прибывшие с первой партией в Архангельск танки «Валентайн» и «Матильда» оказались с треснувшими блоками цилиндров, потому что перед отправкой их с арктическим конвоем забыли... слить воду из радиаторов. Танки «Матильда» не годятся еще и потому, что их компрессоры отказывают в условиях низких температур. На замечания русских по поводу соотношения мощности и веса наших танков, недостаточной ширины их гусеничных лент и абсолютного несоответствия их 42-мм пушки было трудно что-либо возразить». Вдобавок ко всему, Англия отказывалась признавать границы СССР, которые существовали на момент начала войны. Это было камнем преткновения на любой встрече советских и английских дипломатов. Чтобы сорвать переговоры, англичане ничем не брезговали. Даже приказывали шоферу, доставляющего Харламова на очередные переговоры, кружить по городу, делая вид, что заблудился. Вот еще один пример типичного поведения англичан, которые на словах обещали предоставить СССР тральщики, а на деле — даже не собирались делать этого. «Спустя некоторое время я по каким-то делам оказался в адмиралтействе и разговорился с офицером невысокого ранга. Несколько раз мы сталкивались с этим офицером по делам службы. В частности, я поинтересовался у него и судьбой нашего заказа на тральщики. - Позвольте, позвольте, адмирал... Но существует предписание фирме отказаться от вашего заказа. - Какое предписание? Я получил заверение первого морского лорда. - Нет, простите, сэр. Как раз лорд Паунд и подписал письмо канадским фирмам. Я быстро пробежал его глазами: действительно, это было письмо, рекомендовавшее канадским судоверфям отказаться от нашего заказа. Внизу - подпись Паунда. Я знал, что первый морской лорд не принадлежит к числу наших друзей, но то, что он способен на подобное вероломство, мне и в голову не приходило. Офицер, прекрасно понимавший союзнический долг, охотно разрешил мне взять копию письма и использовать его по своему усмотрению. Придя в очередной раз к Паунду, я спросил: - Ну, как наш канадский заказ, адмирал? - Насколько мне известно, с ним все в порядке, адмирал. Тогда я вынул из папки копию письма и показал его первому морскому лорду. Паунд никогда не отличался красноречием. Словно не говорил, а жевал морской канат. Но тут, побагровев, он долго не мог вымолвить ни слова. Только озирался на своих помощников и переводчика. - Адмирал,- не унимался я,- речь идет о тысячах человеческих жизней. Речь идет о победе над нашим общим врагом. Речь идет, наконец, о судьбах человечества, а вы занимаетесь... Паунд смотрел куда-то под стол и бормотал, что, дескать, произошло досадное недоразумение. Но я-то знал, что дело не в недоразумении...» Начальником управления разведки в годы войны был вице-адмирал Рамбрук, а первым помощником у него был известный Ян Флеминг, создатель серии шпионских романов о Джеймсе Бонде. Именно это управление придало нам «опекунов» - так называли мы офицеров связи с союзными ВМС. Все эти опекуны - русские эмигранты, окончили гимназии, а то и университеты. Лейтенант Ушаков, например, был офицером царской армии и, по его словам, даже окончил Академию Генерального штаба. Все они, естественно, окончили специальные разведывательные курсы. Старшим по связи с военной миссией был помощник начальника имперского генерального штаба бригадный генерал Файербресс. Помнится, как-то на одном из приемов - это было уже осенью 1942 года Файербресс, изрядно набравшись, отозвал меня в сторону и, слегка покачиваясь на каблуках, сказал: Сталинград вот-вот падет, и ваша страна вынуждена будет капитулировать... - То же самое вы, генерал, говорили о Москве, но она выстояла, а гитлеровцы отступили... - Это случайность, адмирал. Помогли морозы. Дважды вам не повезет. Так вот, у меня есть предложение: переходите со своим аппаратом ко мне на службу. - То же самое вы, генерал, говорили о Москве, но она выстояла, а гитлеровцы отступили... - Это случайность, адмирал. Помогли морозы. Дважды вам не повезет. Так вот, у меня есть предложение: переходите со своим аппаратом ко мне на службу… Пройдет каких-нибудь два-три месяца, изменится обстановка на советско-германском фронте, и Файербресс снова начнет лебезить, расточать приветливые улыбки и комплименты. Как будто ничего гадкого в недавнем прошлом этот человек и не говорил. Удивительная способность к перевоплощениям! Бывая у начальников управлений (департаментов), Харламов обратил внимание, что в приемных нет посетителей. Приемные пусты. Не сразу он понял, в чем дело. А все оказалось очень просто. В адмиралтействе (да и во многих других учреждениях Англии) существует твердый порядок: подчиненный не имеет права приходить к начальнику «утрясать» вопросы. Он может прийти к руководящему лицу только в том случае, если тот его вызовет. Вот такая английская система. Николай Михайлович Харламов, как человек, непосредственно принимавший участие в подготовке конвоев, в своей книге описывает множество проблем, с которыми ему довелось столкнуться. А вот его подчиненному, инженер капитану 2-го ранга Сергею Зиновьеву, «посчастливилось» изнутри взглянуть на английскую морскую систему в действии. Вот эта история: «...В середине апреля 1942 года С. Г. Зиновьев, направлявшийся в Лондон, прибыл в Полярное. Вместе с ним были еще два офицера - Рогачев и Волков, следовавшие в США, где они должны были принять участие в работе советской закупочной комиссии. Командующий Северным флотом вице-адмирал А. Г. Головко сообщил, что в ближайшие дни все они будут отправлены в Англию с конвоем «QP-11». Впрочем, сам конвой уже вышел из Мурманска и Архангельска в море, но в Кольском заливе стоял готовый к отплытию флагманский крейсер «Эдинбург». Тот самый крейсер, в трюмах которого находилось семь тонн золота, которое предназначалось для закупки оружия у союзников. На этом корабле советским офицерам и предстояло совершить переход. Утром 27 апреля они прибыли на крейсер и представились его командиру кептэну Фолкеру. Это был опытный моряк, простой и приветливый человек. Совершенно иное впечатление оставлял контр-адмирал Бонхэм-Картер, командующий силами непосредственного охранения конвоя. Он принял советских офицеров сухо и, процедив сквозь зубы несколько ничего не значащих фраз, встал, давая понять, что аудиенция окончена. Выходец из аристократической семьи, Бонхэм-Картер с высокомерием относился к советскому флоту, к профессиональной подготовке его матросов и офицеров. Я останавливаюсь на этой черте в характере адмирала не случайно, ибо она-то, на мой взгляд, и сыграла немаловажную роль в последующей трагедии флагманского крейсера. Перед выходом крейсера в море в штабе Северного флота английского адмирала познакомили с обстановкой на пути следования, указали на карте районы вероятного появления немецких подводных лодок. Но Бонхэм-Картер выслушал эти предупреждения со скучающим видом. Его, адмирала «лучшего флота в мире», учат какие-то дилетанты! - Кажется, нам предстоит нелегкая работенка, сэр? - обратился к нему командир крейсера, когда они вышли из штаба. - Чепуха! - буркнул адмирал.- Надеюсь, вы не относитесь к информации русских серьезно?Наши офицеры, сопровождавшие англичан, были удивлены этим пренебрежительным отношением к информации штаба Северного флота. Но, разумеется, этикет не позволил вмешаться в разговор. Рано утром 28 апреля крейсер вышел в море. Это был новый, мощно вооруженный корабль. Его спустили на воду в 1938 году в числе других крейсеров этого типа. Водоизмещение составляло 10 000 тонн. Крейсер имел двенадцать 152-миллиметровых орудий, еще двенадцать - 100-миллиметровых, шестнадцать - 47-миллиметровых, 8 торпедных труб. В его ангарах помещалось 4 гидросамолета. Весь этот сложный боевой организм обслуживал экипаж, насчитывавший свыше 750 человек. Корабль был сильно перегружен: кроме экипажа на нем находилось свыше 300 пассажиров - раненые английские и американские моряки, прошедшие курс предварительного лечения в госпиталях Мурманска и Архангельска. На борту были также летчики из Чехословакии, которые кружным путем добирались в Англию. Все каюты корабля были набиты битком, и советским офицерам едва нашлось место: их разместили в корабельной церкви, под верхней палубой по левому борту. Правда, потом, движимый законами морского и союзнического гостеприимства, командир крейсера уступил Зиновьеву свою каюту, а сам перешел в походную - на мостик. Разумеется, при такой перегрузке крейсер не мог развивать свою обычную скорость 32,5 узла и двигался со скоростью не более чем 17-18 узлов. В состав охранения конвоя «QP-11» входили также 6 эсминцев, 4 эскортных корабля, корабль ПВО и тральщики. Все они вышли вместе с конвоем, который на этот раз состоял из 13 транспортов. «Эдинбург» быстро нагнал конвой и занял свое место в походном ордере. Была уже не полярная ночь, но еще и не день, а как бы вечерние сумерки - серые, мрачные, перечерченные косыми линиями непрерывно падающего снега. Ветер гнал темные гривастые горбы волн. Далее пятидесяти метров ничего не было видно. Казалось, что крейсер шел один среди этого снежного полумрака, который охранял его и другие суда от налетов вражеской авиации. Те, кто ходил с конвоем, обычно любили такую погоду. Наши офицеры знакомились с кораблем. Как и полагалось, они надели спасательные пояса. Пока шли в зоне действий Северного флота, Зиновьеву полагалось быть на носовом ходовом мостике. Место это было недалеко от флагманской каюты - в случае необходимости Зиновьева могли тотчас пригласить для консультации. И хотя с мостика ничего не было видно, он знал, что где-то поблизости на этом первом этапе пути находятся два английских эсминца и два советских - «Гремящий» и «Сокрушительный» [Путь конвоев был разделен на две операционные зоны. Одна тянулась от Англии через Исландию до острова Медвежий (точнее, до меридиана 20 градусов восточной долготы), конвои здесь обеспечивались исключительно эскортом из английских кораблей; вторая зона занимала пространство от Медвежьего до Архангельска, движение конвоев на этом участке прикрывалось английскими кораблями и нашими силами - подводными, воздушными, надводными.] В 16.00 на корабле, как обычно, подавали чай. В кают-компании Зиновьев оказался рядом с чешским полковником. Они разговорились, и тот после чая пригласил советского офицера к себе в каюту. Зиновьев отказался, сославшись на то, что намерен выйти на мостик и ознакомиться с обстановкой. Собственно, этот отказ и спас Зиновьева от гибели: каюта полковника оказалась неподалеку от того места, куда угодила торпеда. Не знаю, что в таких случаях срабатывает: просто ли зигзаг судьбы или обостренное чувство опасности. Не успел Зиновьев подняться на палубу, как раздался оглушительный взрыв и корабль накренился на левый борт. Над машинным отделением поднялся густой пар, вспыхнул отблеск пламени. И тут же корабль снова вздрогнул - послышался скрежет металла, вопли, взметнулся огонь, и тяжко раненный крейсер замедлил ход. Потом уже выяснилось, что первый торпедный удар пришелся по машинному отделению, а при втором ударе одна из торпед срезала корму, которая теперь держалась на верхних листах обшивки корпуса. В корме бушевало пламя и валпл густой столб дыма. Огонь подбирался к салону и офицерским каютам, а оттуда было рукой подать до артпогребов главного калибра. Трагический конец казался неизбежным. В этой обстановке, как свидетельствует Зиновьев, командир не растерялся, он предпринимал все меры, чтобы спасти крейсер. Верхние листы обшивки корпуса были обрезаны автогеном, и оторванная часть кормы пошла на дно. Но это было не все. Масштабы повреждений вырисовывались постепенно. При осмотре обнаружилось, что средние гребные винты и винт левого борта полностью выведены из строя. Потеряны рули. Крейсер завалился на левый борт с креном в 10-15 градусов и беспомощно болтался на волнах. Теперь один, без эсминцев, он был беззащитен. Будь иной погода, вражеские бомбардировщики добили бы его. Нужно было предпринимать решительные меры. Зиновьев предложил Бонхэм-Картеру отбуксировать крейсер в Кольский залив. Но тот и слышать об этом не хотел. - Подождем, когда подойдут эсминцы... Были приняты меры, чтобы уменьшить крен крейсера. Но когда дали ход машиной правого борта, постепенно увеличивая обороты, гребной валопровод стал вибрировать. Можно было идти со скоростью не больше шести узлов. Но без руля крейсер двигался не прямо, а по спирали. Как говорится, пришла беда - открывай ворота. Когда из ангаров выкатили гидросамолеты, то выяснилось, что у них не заводятся моторы. Стало быть, крейсер не мог защитить себя сг воздуха. Самолеты пришлось ставить обратно в ангары. Наконец рано утром 1 мая к крейсеру подошли два английских эсминца. Они было попытались взять корабль па буксир, но тросы не выдерживали и рвались. Вскоре появились два наших эсминца. В этих условиях представилась возможность облегчить крейсер: перевезти на эсминцы пассажиров, а также перегрузить золото. Кстати сказать, Зиновьев предлагал это сделать, но Бопхэм-Картер не согласился. Вечером 1 мая наши эсминцы были вынуждены возвратиться в Кольский залив: запасы топлива кончались. Утром 2 мая к «Эдинбургу» подошло посыльное судно «П-18», а затем и буксир, присланные командующим флотом А. Г. Головко. Казалось бы, теперь снова были возможности для отбуксировки крейсера, тем более что вице-адмирал А. Г. Головко обещал усилить эскорт эсминцами и авиацией. Но Бонхэм-Картер не хотел внять голосу разума. И его упрямство обернулось настоящей трагедией. Зиновьев стоял на мостике, когда раздался сигнал тревоги. Вскоре в снежном полумраке появились темные силуэты трех немецких эсминцев. И вдруг крейсер содрогнулся: в левый борт угодила торпеда. Корабль еще больше накренился. И тогда среди матросов началась паника. Не ожидая приказа, они бросились к шлюпкам и резиновым ботам. Многие прыгали за борт, одни в шинелях, другие - сбросив их. Никакие команды не могли остановить панику. А тем временем на горизонте появились силуэты четырех кораблей. - Немцы! Немцы! - послышались крики. Но корабли приближались английские - из охраны конвоя. И вот уже паника сменилась ликованием. Теперь матросы от радости размахивали руками и обнимались. Как только первый траулер подошел к высокому правому борту «Эдинбурга», не успев даже его коснуться, матросы с крейсера начали прыгать на спасительную палубу. При этом многие поломали себе руки, ноги, ребра. Счастливее оказались те, кто падал в воду: их потом подобрали невредимыми. Да, страшная картина эта паника. Тут действует не здравый смысл, а животный инстинкт. Конечно, все было бы иначе, если бы пересадка на другой корабль была поручена волевому, энергичному офицеру, способному навести должный порядок. Но командование крейсера, как справедливо заметил Зиновьев, допустило ошибку еще до выхода в море: выздоравливающие матросы, выписанные из госпиталей, не были расписаны по боевым постам, они не знали своих обязанностей в случае тревоги и поэтому слонялись во время боя без дела. Они-то, перепугавшись, и бросились за борт. Их примеру последовала и часть экипажа крейсера. Пока Зиновьев наблюдал эту сцену, он вдруг неожиданно почувствовал, что в ботинке захлюпала кровь. Он отпустил поручни, попытался пройти по скользкой, обледенелой накренившейся палубе и упал, скатившись за борт… Очнулся он уже в каюте командира английского эскортного корабля-траулера. Командир окружил его заботой и вниманием - ему выдали сухое белье, напоили чаем с ромом. Крейсер «Эдинбург» все еще находился на плаву. Его еще можно было буксировать в Кольский залив. На это потребовалось бы не больше двух-трех суток. Но контр-адмирал Бонхэм-Картер приказал затопить крейсер. Эсминцы выпустили три торпеды. Подняв гигантский фонтан воды, крейсер носом погрузился в морскую пучину… В 1980 году между Советским Союзом и Великобританией был заключен договор о подъеме золота с затонувшего корабля. А затем, в апреле 1981 года, был подписан контракт с английской фирмой «Джессон марин Рикавери лимитед». Англичане применили новый метод при водолазных работах - сатурацию. Суть его в том, что перед погружением кровяное давление человека повышается с помощью кислородно-гелиевой смеси. Спасательные работы начались. Первые погружения показали, что крейсер лежит на борту, вверх пробоиной, что доступ к золоту преграждают груды исковерканного металла. Водолазам потребовалось немало времени, чтобы расчистить проходы к нужным трюмам. Можно было бы применить сварку, но рядом находились погреба с боезапасами. Постепенно все трудности были преодолены, и 16 сентября 1981 года водолаз Джон Росье взволнованным голосом сообщил наверх, чю нашел первый слиток золота. За несколько недель напряженной работы водолазы подняли наверх 431 золотой слиток. Дальнейшие работы пришлось прекратить из-за штормовой погоды. Драгоценный груз вскоре был доставлен в Мурманск и после выплаты вознаграждения фирме спасателю поделен между СССР и Великобританией в пропорции 3: 1.

PQ 17 Особо следует сказать о конвое PQ 17, вышедшем из Хваль-фиорда (Исландия) 27 июня 1942 года. Это был самый большой конвой за всю войну. Он состоял из 37 транспортных судов (3 из них вскоре возвратились в Исландию), в основном американских и английских, и 19 кораблей непосредственного охранения (в том числе 6 эсминцев). Для прикрытия конвоя в море были выделены две большие группы кораблей. И хотя силы охранения и прикрытия были довольно мощными, вполне способными надежно защитить конвой, он оказался вдребезги разгромлен противником. На дно пошло 22 торговых судна, одно спасательное и танкер. Вместе с ними на дне оказалось 210 бомбардировщиков, 430 танков, 3350 автомашин и почти 100 тысяч тонн других ценных военных грузов. Я имею в виду радиолокационные станции, боеприпасы, стальные листы, продовольствие и т. д. Разгром конвоя «PQ-17» был использован английскими правящими кругами как повод для того, чтобы оттянуть отправку следующих конвоев и вообще затормозить поставки оружия, в котором так нуждалась наша армия накануне сражения под Сталинградом. Немцы потеряли один самолет. Торпедами были повреждены три судна из состава конвоя, в том числе советский танкер «Азербайджан». Над танкером поднялось пламя высотой примерно 60 метров, но команда мужественно и быстро справилась с огнем. Зенитный орудийный расчет танкера, укомплектованный исключительно женщинами, не переставая вел огонь по вражеским самолетам. Когда к горящему «Азербайджану» подошел спасательный баркас с предложением снять команду, с танкера ответили: «В помощи не нуждаемся, просим отойти от судна!» Танкер "Азербайджан" Через некоторое время, ко всеобщему удивлению, «Азербайджан» просигналил командиру конвоя: «Докладывает номер пятьдесят второй. Занимаю свое место в ордере». А вот судьбы двух союзных судов, получивших в том бою повреждения, оказались печальными. Покинутые командами, они были расстреляны тральщиками капитана 3 ранга Брума. Кстати замечу, что добивание своих судов становилось у англичан чуть ли не правилом. Однако топить судно с дорогим грузом, даже не выяснив как следует размеров его повреждения, не попытавшись спасти,- это не только бессмысленно, но и просто идет вразрез со всеми добрыми морскими традициями. И дело тут не только в нарушении традиций. По инструкции английского адмиралтейства корабли эскорта должны были топить суда, получившие повреждения от торпед или авиабомб. Во многих же случаях эти суда, имевшие отнюдь не смертельные ранения и остававшиеся на плаву, вполне могли продолжать путь.

В этом отношении добрый пример показала команда теплохода «Старый большевик», шедшего в составе конвоя «PQ-16». За трое суток она отразила около пятидесяти вражеских атак с воздуха. На судне вспыхнул пожар. Но люди мужественно боролись с огнем, а зенитчики даже сбили вражеский бомбардировщик.Командир английского эскорта предложил морякам «Старого большевика» покинуть судно и перейти на один из кораблей охранения. В соответствии со все той же злополучной инструкцией он намеревался потопить поврежденный теплоход. Капитан «Старого большевика» И. И. Афанасьев отсигналил: «Мы не собираемся хоронить судно». Конвой ушел, бросив на произвол судьбы горящее судно, людей, ценные грузы. Однако «Старый большевик» был спасен благодаря мужеству и самоотверженности моряков. Через сутки пожары были потушены, повреждения устранены, и судно снова получило возможность двигаться. Теплоход доставил весь груз в целости и сохранности в порт назначения. Примечательно, что английское адмиралтейство объявило благодарность команде «Старого большевика». Англичане официально уведомили СССР о невозможности дальнейшего использования конвоев. В ответ Сталин пишет Черчиллю послание, следующего содержания: «Вы пишете мне, что Вы полностью понимаете мое разочарование. Должен Вам заявить, что дело идет здесь не просто о разочаровании Советского Правительства, а о сохранении его доверия к союзникам, подвергаемого тяжелым испытаниям. Нельзя забывать того, что речь идет о сохранении миллионов жизней в оккупированных районах Западной Европы и России и о сокращении колоссальных жертв советских армий, в сравнении с которыми жертвы англо-американских войск составляют небольшую величин». Как и следовало ожидать, отношения между сторонами резко ухудшились. В знак протеста против нарушения союзпиками своих обязательств Советское правительство в тот период отозвало своих послов: из Вашингтона М. М. Литвинова и из Лондона И. М. Майского. После капитуляции Италии (8 сентября 1943 года) Советский Союз, США и Англия договорились о разделе итальянского флота. Но трофейные корабли требовали приведения их в порядок. И тогда союзники предложили в счет причитающейся нам доли флота Италии передать во временное пользование несколько американских и английских кораблей [В 1949 году Советским Союзом все эти корабли были возвращены]. По договоренности мы получали один линкор, один крейсер, восемь эсминцев и четыре подводные лодки. Предполагалось, что передача кораблей произойдет в советских портах, но это условие выполнили только американцы в отношении крейсера «Милуоки» (постройки 1921 года). 20 апреля 1944 года этот крейсер под названием «Мурманск» вошел в состав Северного флота. Англичане не выполнили первоначальной договоренности о передаче кораблей в советских портах. Они теперь настаивали, чтобы прием линкора, эсминцев и подводных лодок произошел в Англии, куда и должны были прибыть наши команды. А между тем осмотр кораблей показал, что ни один из них не может выйти в море: торпедные аппараты не разворачивались, орудия имели большой расстрел стволов, котлы на четырех эсминцах требовали смены водогрейных трубок, главные машины нуждались в перезаливке подшипников! Была создана команда, для устранения дефектов. Англичане (рабочие доков, устранявшие дефекты, сдаточная команда) работали с 9 до 18 часов с двухчасовым перерывом на обед. Все остальное время внутренние помещения корабля были закрыты. Естественно, это не способствовало быстрому приведению эсминцев в боевой порядок. При приемке и сдаче линкора выявился большой расстрел стволов главного калибра, а боезапас был только бронебойный. Командование отряда поставило вопрос о смене лейнеров [Лейнер-тонкостенная стальная труба с нарезами внутри, образующая канал орудия.] и об обеспечении корабля фугасными снарядами. Англичане не согласились, мотивируя отказ нуждами второго фронта. Харламову довелось также принимать участие в высадке союзников в Нормандии. Николая Михайловича часто донимали английские журналисты. Как то он согласился дать им интервью. «Утром мне сообщили, что корреспонденты уже собрались. Но не успел я выйти из палатки, как встретил генерала Файербресса. Он был явно чем-то озабочен. - Простите, сэр, - начал он, как только мы обменялись приветствиями, я бы хотел знать, о чем вы собираетесь беседовать с журналистами. - Пожалуйста, генерал, - и я протянул ему текст заявления. Он надел очки и принялся читать. Его лицо заметно бледнело - текст явно пришелся генералу не по душе. В моем заявлении говорилось: «Советская военная миссия ознакомилась с положением дел на союзническом фронте. Мы видели много современной могучей техники. Мы почувствовали боевой дух солдат и офицеров. Мы видели, как прекрасно организованы службы снабжения... Но мы видели также и слабые, оголенные позиции немцев. И нам непонятно, почему союзники топчутся на месте...» Текст я привожу по памяти. Но, ей-ей, я не далеко отошел от подлинника. Генерал Файербресс снял очки, свернул бумагу и мрачно изрек: - С таким заявлением мы не согласны. Вряд ли вам имеет смысл выступать на пресс-конференции. - Но почему, генерал? Я был предельно объективен. - Нет, нет, пресс-конференцию придется отменить. - Ваше дело, генерал. Только прошу сообщить журналистам, что отменили ее вы, а не я.»

Вот так и складывались «добрые, союзнические» отношения между СССР и Велокобританией...

For I value no disgrace Or the losing of my place But the enemy I won't face Nor his guns, nor his guns...