Silence

Напишу Вам немного о жизни японцев. Разумеется, я сообщаю лишь то, что наблюдал в деревне Томоги и о чем они сами мне рассказывали, так что эти сведения никак не могут дать представления о Японии в целом.

Прежде всего знайте, что здешние крестьяне гораз-до беднее самых нищих крестьян, каких можно встретить где-нибудь в глухом углу Португалии. Даже самые зажиточные едят рис - пищу богачей - всего лишь два раза в год. Обычная же еда их — батат, редька и другие овощи, а пьют они обычную подогретую воду. Еще они выкапывают корни растений и тоже употребляют их в пищу. Сидят они весьма своеобраз-но, совсем не так, как мы. Колени прижаты к земле или к полу, и сидят они на собственных пятках. Для них это отдых, но мы с Гаррпе очень мучились, пока не привыкли.

Почти все дома крыты соломой, зловонные, гряз-ные. Из всей деревни Томоги только две семьи имеют вола или лошадь.

Местный князь обладает неограниченной властью над своими вассалами, и власть эта превосходит могущество королей в христианских странах. Подати взимаются с исключительной строгостью, должников беспощадно наказывают. Причина смуты в Симабаре — невыносимые условия жизни крестьян. Так, на-пример, мне рассказали, что пять лет назад в деревне Томоги у некоего Модзаэмона, не сумевшего собрать властям пять мешков риса, взяли в заложники жену и детей и бросили их в «водяную тюрьму». Крестьяне находятся в кабале у самураев, но над всеми стоит князь. Самураи придают очень большое значение оружию, все они, независимо от ранга, с тринадцати-четырнадцати лет носят два меча — короткий и длин-ный. Власть князя безгранична, и если он пожелает, то может убить любого из своих вассалов, а имущество конфисковать.

Ни летом, ни зимой японцы не покрывают головы и носят такую одежду, которая вовсе не защищает от холода. Волосы на голове выщипывают щипчиками, так что голова кажется лысой, только на висках и на затылке волосы оставляют и связывают в пучок. Священники-бонзы бреют всю голову. Но говорят, что даже самурай и вообще те, кто удалился от дел, тоже бреют себе голову...

— Послушайте, падре. Вы единственный португальский священник в Японии. Но вы в наших руках и больше не можете проповедовать. Теперь вы никчемный человек. — Переводчик прищурился и заключил почти ласково: - Но вспомните, что говорил достопочтенный Тюан — он переводит из астрономии, он помогает больным... Он нужен людям. А вы... Вы должны сделать выбор. Что достойнее — праздно прожить остаток бессмысленной жизни в темнице или, отрекшись для виду, творить благие дела? И еще.

Настоятель говорил об этом и господину Савано: истинное милосердие есть отречение от себя самого. Мы придаем слишком большое значение различиям в ве-роучениях, забывая о том, что и Будда, и Христос оба учат служению людям — в этом они едины. Не важно, какому богу ты поклоняешься. Важно, следуешь ли ты Истинной Добродетели. Савано пишет об этом в «Записках о лжи».

— В ту ночь они пытали пятерых. Пятеро человек стонали во дворе, и ветер доносил до меня их стоны.

Мне сказали: «Если вы отречетесь, этих несчастных тут же вынут из ямы, развяжут путы и смажут сна-добьем раны». Тогда я спросил: «Разве они еще не от-реклись?» Чиновник засмеялся. «Они отреклись, и не раз; но они будут страдать до тех пор, пока вы не сделаете того же».

Слезы душили Родригеса.

- Вы... Вы должны были молиться!

- Я молился. Я молился без устали. Но это не помогло. Кровь вытекала из них по капле: из крошечных надрезов за ушами, а также из носа и изо рта. Я знаю, потому что сам прошел через это. Молитва не облегчает страданий.

Священник вспомнил бурые шрамы, похожие на следы от ожогов, за ушами Феррейры.

- В награду они обретут блаженство, — сказал он.

- Вздор, — ответил Феррейра. — Не пытайтесь прикрыть красивыми фразами слабость духа.

- Слабость духа?! - Родригес возмущенно покачал головой, но без уверенности в душе. — Нет, я верую в их спасение!

- Ваша персона куда важнее для вас, чем эти несчастные. Во всяком случае, вас больше заботит собственное спасение. Если вы отречетесь, они будут избавлены от страданий. Но вы не хотите. А знаете почему? Вы боитесь. Боитесь разделить мою участь изгоя! — гневно сказал Феррейра и, уже спокойней, добавил: — Впрочем, и я был таким же. В ту страшную ночь я упорствовал, как и вы. Но разве это любовь? Пастырь духовный должен жить так, как жил Иисус. Окажись здесь Сын Божий... — Феррейра задумался. Потом с уверенностью заключил: — Он бы отрекся. Ради этих страдальцев.