В грозный час

Лыков Иван Семенович

«Картина незавидная, — передавали, например, мы с комбатом на КП бригады. — Гроза на Красивую Груню действует. Гранит крепкий. Концерт артисты давали 5 раз. Зрители еще хотят. Зола на месте. Сережа плачет, льет слезы. Постараемся утешить. Воды хватает. Огурцы растут. Крупа не совсем в порядке...»

«— Это, комиссар, по твоей части.
— А в чем дело?
— Да вот просят разрешения на открытие церкви, — поясняет Краснов.
— Очень, очень просим. — почти на чистом русском языке вступает в разговор поп. — И не только от себя лично, но и от всех мирян.»

В том, что эта книга про настоящих героев убеждаешься с первых страниц, даже когда война еще не началась. Иван Семенович жил в так называемом военном городке на Забайкалье, где воду завозили поездом раз в неделю, а многие семьи военных жили в настоящих землянках. Война застала его танковый батальон в пути, когда тщательно замаскированные танки везли на новое место дислоцирования. Как и во многих мемуарах, начало войны, а точнее – ее описание, вызывает недоумение. Особенно реакция некоторых военных. Тщательно маскируя танки во время мирного времени, руководство батальона, узнав о начале войны, почему-то решило демаскировать эшелон. Причину, конечно, нашли высокоморальную: «…когда наш советский человек увидит, что навстречу врагу идут эшелон за эшелоном, да еще с танками, пушками и другой боевой техникой, он непременно подумает: «Значит, не дремлет наша Красная Армия, значит, всколыхнулась страна, коль без промедления пошли эшелоны к фронту». Ему от этого на душе легче будет, веры прибавится.» Читаешь эти аргументы и думаешь: Да военные ли эти люди, или ряженные? Немецкие бомбардировщики не заставляют себя ждать, но командир говорит: «Чего они нам сделают? Танк с такой высоты и разглядеть нельзя, не то что попасть в него…». Впрочем, бомбардировщики, увидев танки, демонстративно сбросили бомбы в стороне от них.
Видимо, Иван Семенович не зря приводит описание таких личностей, которые смотрят на войну сквозь опыт гражданской войны и рукоятку шашки. Именно чтобы таких людей строить и требовались комиссары-политруки. Кстати говоря, пламенный привет всем тем псевдо-любителям военной истории, которые буквально кичатся тем, что не читают воспоминания политруков. Книга Лыкова может дать фору мемуарам Катукова. Иван Семенович душу вложил в танки и так умело передает события военных лет, что кажется, что сам принимаешь участие в боевых действиях. Его направили в распоряжение Западного фронта и он оказался в резерве политсостава фронта. В то время, когда вокруг повсюду гремели бои, людей без всякой цели держали в резерве. На все требования послать на передовую, ответ был один: «Потерпите, скоро всем хватит дел». Лыкова назначили комиссаром в танковый батальон, предназначенный для непосредственной обороны Москвы. Но снова и снова заставляют менять позиции. И хотя солдаты возмущаются, приказы, как известно, не обсуждаются. Можно только тихо роптать: «Гитлеровцев еще нет, а мы уже отступаем…» Под Можайском батальон снова попал в поле видимости вражеских бомбардировщиков, но снова, его словно пожалев, немцы разбомбили рядом находящуюся деревню. Возможно, их оставляли намеренно на бой с «Т - IV», ведь война — это не только смерть и кровь, а еще и техническое соперничество.

Т-IV

В своем танке Лыков за наводчика. В начале войны, танков катастрофически не хватало. Потери их были в каждом бою, а новых почти не было. Одним из самых серьезных обвинений для танкистов было обвинение в том, что они посмели «бросить исправный танк на поле боя». Как комиссару батальона, Лыкову комбриг поручал проверку таких случаев, а это означало разведрейд в расположение врага. И не просто посмотреть на танк, а проверить его состояние, убедиться в том, что с орудий снят клин затвора. Во время боев, больным местом была нехватка снарядов. Были случаи, когда танкисты вынуждены были экономить снаряды и так перебарщивали с этой экономией, что после боя выяснялся расход всего лишь в три снаряда, хотя стрелять было куда. Если у танка сбивали прицел, размещенный на башне, то наводчику приходилось наводиться на цель через ствол и все зависело от точности его глазомера. Но еще хуже обстояло дело, если вражеский снаряд разбивал ленивец.

Ленивец

Значение и роль политрука во время боевых действий, начинаешь понимать, когда читаешь описание, на первый взгляд, абсолютно безвыходной ситуации, в которую угодил экипаж нашего танка. Однажды, в пылу атаки они ворвались в расположение противника, а батальон последовал в другом направлении. Танк Лыкова оказался заблокированным немцами. Своеобразное совещание коммунистов в осажденном танке совсем не походило набившие оскомину типичные совещания где-нибудь в клубе. И слова политрука были не общими фразами, а конкретным руководством к действию. Вообще, ситуация, в которую попали танкисты, стоит того, чтобы ей уделить внимание:
« — Будем драться, пока есть патроны и гранаты. Нас тут трое коммунистов: комиссар, младший лейтенант Бирюков и я.
— А меня с Кудрявцевым почему не считаешь? — обиделся Осташков.
— Вы же беспартийные.
— А что, обязательно билет в кармане иметь? И радист у нас комсомолец. Точно, радист?
— Да-да! — заторопился стрелок-радист. — У меня и билет с собой. Я сейчас покажу...
— Не надо, — остановил его Осташков. — Знаем. Так что ты, Петровский, всех нас считай. Комсомол — он же вроде младшего брата партии.
— Так вот, — продолжал Петровский, — будем считать, что у нас сейчас как бы открытое партийное собрание идет, можно так считать, товарищ комиссар?
— Можно.
— А раз можно, то и решение, соответствующее вынесем: не покидать танк, пока есть боеприпасы.»
Они отбивали атаки немцев, а ночью время-от-времени бросали гранаты, чтобы разрывались недалеко от танка и отпугивали немцев. Под утро, заслышав звуки боя недалеко от деревни, танкисты решили отправить кого-нибудь на разведку.
«И тут подал голос все время, молчавший стрелок-радист:
— Товарищ комиссар, пошлите, пожалуйста, меня.
— Хорошо, иди. Разведай обстановку. В деревню должен войти наш батальон. Но на всякий случай пистолет держи наготове и гранаты возьми... Пожар освещал прилегавший к деревне участок местности. А тут еще из-за туч выглянула луна, и в ее свете стала хорошо видна маленькая фигурка стрелка-радиста. Вот он приблизился к крайним избам, остановился и... поднял руки.
В танке наступила до звона натянутая тишина.
— Вот это да! — наливаясь гневом, выдавил из себя Осташков. — Похоже, что сдался, слабак...
— Да погоди ты! — перебил его Бирюков. — Надо еще узнать, чего это он.
— Чего, чего! А то, что лапки кверху, и привет. Еще и фашистов с собой приведет.
— Осташков, перестаньте! — Честно говоря, на душе у меня в тот момент тоже было тревожно, нехорошо. Но в то, что стрелок-радист нас предал, совершенно не верилось.
— Раз руки поднял, значит, в деревне фашисты, — сделал вывод Осташков.
— Ну что ж, приготовимся к встрече, — сказал Бирюков.
Прошло минут двадцать. И вот от крайних изб показалась группа людей. Они направлялись в нашу сторону. Шли быстро, но без опаски, во весь рост, словно зная, что им ничего не грозит.
— Вот гады, уже освоились. Открыто идут, как к теще на блины, — заметил Петровский.
— Товарищ комиссар, разрешите, я их полосну маленько? — попросил Осташков.
— Подожди... что-то на гитлеровцев не похоже.
В самом деле, те так открыто не шли бы, да еще тесной группой. Развернулись бы в цепь и начали обкладывать наш израненный танк по всем правилам.
— Братцы! — Бирюков даже всхлипнул от радости. — Да мы ж чуть по своим не врезали! Вон, глядите, первым радист бежит. А за ним, кажется, Иван Антонович Сечной. Точно! А рядом Рукавишников...
Теперь и мы узнали их. Еще издали донесся счастливый голос стрелка-радиста:
— Товарищ комиссар, не стреляйте! Это мы! Подбежали, помогли нам выбраться из танка. Хлопаем друг друга по плечам, смеемся от радости. Рукавишников сразу же захлопотал около раненых.
— А радист-то ваш, радист! Ты знаешь, что он отмочил? — рассказывал Сечной. — Его у самых хат заметили, ну, как положено: «Стой, руки вверх!» Он руки-то поднял, а окажись на нашем месте фашисты, вряд ли бы они его взяли, потому как в руке у него граната была. Он бы и себя подорвал, и их. Точно!»

По ходу боя, комиссару приходилось отправлять периодически радиограммы на КП с информацией о положении дел на его участке. Радиограммы были шифрованными и непонятными для непосвященных.
«Картина незавидная, — передавали, например, мы с комбатом на КП бригады. — Гроза на Красивую Груню действует. Гранит крепкий. Концерт артисты давали 5 раз. Зрители еще хотят. Зола на месте. Сережа плачет, льет слезы. Постараемся утешить. Воды хватает. Огурцы растут. Крупа не совсем в порядке...»
В переводе же на обычный язык это означало: «Обстановка сложная. Ведем наступление на Красную Горку. Артиллерии у немцев много. Наши гвардейские минометы сделали по фашистам 5 залпов, нанесли им большой урон, но артподготовку надо продолжать, так как враг по-прежнему занимает свой, участок обороны и сильным огнем мешает нам развивать наступление. Подбиты один Т-34 и один Т-26 (у нас были и такие танки, несмотря на то что мы именовались батальоном тяжелых и средних танков). Один танк удалось отремонтировать, но другой, Т-34, неисправен: протекает горючее. Неисправность постараемся устранить. Горючее есть. Снаряды подвезли. Не хватает патронов...»

Ближе к середине войны Лыкова направляют на учебу на курсы полковых военых комиссаров при Академии механизации и моторизации им. И. В. Сталина в г. Ташкент. С одной стороны, вроде разрывают целостный и сложившийся боевой коллектив. С другой же стороны, на этих курсах Лыков должен изучить устройства танков Т-34 и КВ, освоить их вождение, а по стрельбе из танкового оружия выйти на уровень выпускников полковых школ. То есть, политрук должен был быть действительно лидером для солдат, а не простым болтуном. Конечно, нелегко было Лыкову слушать, как зачитывался приказ № 227, в то время, как он не на фронте, а в тылу… Но по окончании курсов, Ивана Семеновича не послали на фронт, а заставили поработать контроллером положения в одной части. Дали задание разобраться на месте в конфликте между командиром и помполитом. Пришлось опрашивать людей в части и писать докладные записки на тридцать листов машинописного текста (так было принято). И это во время войны. А потом, помполита той самой части сняли, а на его место назначили …. Лыкова. То ли это была своеобразная военная логика, то ли наоборот, алогичность. Вручая ему назначение, начальник политуправления даже пошутил про должность: «Как видите, сами же для себя вы ее и освободили…» Но ведь также могли подумать и подумали и солдаты в части. Но по сравнению с тем, что Лыков мог уже участвовать в боях, это было мелочью. Иван Семенович описывает жаркие бои под Прохоровкой. Политрук не только должен был думать о боевой части, но и организовать поставку медикаментов, продумать эвакуацию раненых с поля боя и проследить за выдачей бойцам сухого пайка. Нашим танкистам противостояли Т – VI (тигры) и было очень важно показать людям, что эти махины вполне уязвимы. Тогда, под Прохоровкой и были применены впервые танковые тараны против «Тигров». Наши Т-34 успели к Курской дуге переоснастить 85-мм пушкой и ввести в боекомплект подкалиберные (бронебойные) снаряды. Тигры от попадания снарядов из тридцатьчетверок получали пробоины и загорались. Тяжелее приходилось нашим САУ.
Информация между строк: раньше, читая военные мемуары и натыкаясь на «неожиданные» посещения товарищем Г.К. Жуковым наших частей именно накануне наступления, как-то не придавал этому большого значения. Думалось, что Жуков хотел приобщиться к чужой славе. Но в мемуарах Лыкова есть интересное наблюдение. Оказывается, появление маршала в части, которой приказано было начинать первой наступление, регулярно отслеживалось немцами. И таким образом, это вполне могло быть своеобразным сигналом противнику со стороны Жукова. Ведь он не мог не знать о слежке со стороны немцев. Кстати, в эту же канву и укладываются так называемые сообщения ТАСС и Совинформбюро, сигнализировавших противнику о рейдах маршала бронетанковых войск П.А. Ротмистрова в Белоруссии.
В Румынии волею судьбы довелось комиссару Лыкову и на открытие церкви давать свое разрешение. Он дал разрешение с условием, чтобы против советских войск не было никакой агитации.
Был, значит, в боевой славе Ивана Семеновича Лыкова и божий промысел. Аминь.