Ледовые брызги

Никто пути пройдённого у нас не отберёт На этот раз пришлось сбиться с конецкой авторской хронологии и взять в руки книгу седьмую из 8-томной эпопеи «За Доброй Надеждой» — что поделать, что в библиотеке в этот момент было, то и взял. Впрочем, для меня это вовсе не беда, ибо все книги ВикВика уже читаны ранее и потому при перечитывании хронология не суть важна — цепкая влюбчивая память прочно держит в себе основные события предыдущих морских и литературных путешествий автора и его встреч с разными людьми. Но прежде всего вновь мы имеем дело не только и не столько с путевым дневником (хотя и с ним конечно же тоже), сколько с воспоминаниями Виктора Конецкого о былом и его размышлениями и рассуждениями по самым разным поводам. При этом сочность и точность как воспоминаний, так и мыслей невероятно образна, хотя при всём при этом автор редко позволяет себе словесное изобилие. Ну, разве что в коротких картинах путевых пейзажей мы встретим красочные и опять таки филигранно выверенные прилагательные, эпитеты, метафоры и прочие красивости, в данном случае уместные и необходимые как нельзя более.

Дальше...

На этот раз мы путешествуем с Виктором Конецким по СМП на т/х «Колымалес», и вся путешественная часть как и состоит из эпизодов и деталей проводки кораблей каравана сначала «туда», а потом… чуть не написал «обратно», но ведь «обратно» в силу тяжёлой ледовой обстановки того года не получилось, и пришлось корабликам топать в «закрытый порт Владивосток» — во Владик. А оттуда Конецкий отправился домой в Ленинград уже самолётом.

Опять название не придумывается А тут перед читателем четыре очерка, четыре встречи с разными и порой странными для мариниста людьми. Героями очерков стали:

Сергей Колбасьев — ну вот до Конецкого вообще никогда и нигде не встречал имени этого ныне забытого (?) писателя. И к своему стыду я после первого прочтения этого имени так ни разу и не поинтересовался этим человеком — немедленно лезу во всякие интернетовские всезнающие источники... Ага, статья в Вики имеется, и даже кое-где есть три его книги — что ж, будем считать Конецкого рекомендателем и книги поставим в очередь на прочтение.

Виктор Шкловский — с этим автором ровно такая же история: не читал и не интересовался. Возможна из-за моего интереса к книгам однофамильца, астрофизика Иосифа Шкловского, книги которого не только прочитаны, но и приобретены в личную библиотеку, да ещё и не в одном издании.

Блокадная книга Адамовича и Гранина. Виктор Конецкий пережил блокаду и потому знает содержание воспоминаний людей, очевидцев драмы и трагедии Ленинграда и ленинградцев не по чьим-то рассказам, а попросту из своих собственных глаз и ушей. И совершенно определённым образом относится к этой теме. О чём и пишет в этом очерке.

Юрий Казаков. Вот тут с моими реакциями всё было в порядке, книги Юрия Павловича были взяты в библиотеке и прочитаны в разных вариантах и в разное время. И отдана дань любви и уважения авторскому казаковскому творчеству — сильная эмоциональная реакция на его рассказы обеспечена.

Чтение очерков Конецкого привлекает не только специфическим конецким взглядом на героев этих записок, но ещё и тем, что Конецкий щедро помещает в эти тексты переписку с их героями. А ведь частные не отредактированные письма зачастую способны дать больше, нежели чтение тщательно выверенных биографий и автобиографий, ибо характеры проявляются резче и отчётливей.

Невозможно сказать, был ли Конецкий в первую очередь моряком, а потом уже писателем, или наоборот. Скорее, оба этих призвания сочетались в нем в одинаковой степени. В море он не переставал писать, а дома тосковал по морю. При прочтении есть над чем посмеяться и над чем задуматься. Юмор юмором, но переписка с Казаковым прямо дает понять, насколько непростую жизнь прожил Конецкий - тяжелая первая блокадная зима, измена женщины (и долго он потом, имея тонкую душевную организацию, им не доверял), пьянство, критика, похороны друзей, болезнь матери. И сам по себе был довольно непростой человек, упертый как стадо баранов, но все-таки умел признавать ошибки и становиться лучше. Но все это ловко прикрыто чудесным юмором, который, очевидно, и помогал жить.