Цитаты из книги Вечная верность

Я буду жарить ему картошку, воспитывать его детей, учить их музыке – и больше не буду ни лишней, ни обездоленной… Но что же он такое говорит? За что такое презрение ко мне? Это не может хорошо кончиться, не может! Я слишком сильно его люблю, слишком очевидно, слишком однозначно. У меня нет никакого резерва, никаких сомнений, никаких колебаний, и это ощущается, наверное… «А женщина, которая в любви проявляет слабость морально-волевого, вольюнтерного характера, ни на что хорошее – ни на какой хороший кусок – рассчитывать не может», - так говорит Регина. Значит, любить меня может только какое-нибудь вконец слабое, обездоленное существо, такое же, как я, - плененное кротостью и добротой. То есть то существо, которому так же, как и мне, не под силу завоевать себе что-нибудь стоящее. Неужели это правда? Я не хочу, чтобы это было правдой! Или, если это правда, я хочу, чтобы этим вконец слабым, обездоленным существом оказался Вадик, и тогда я на все согласна! Но он не такой – он слишком сильно сопротивляется.

- Слушай, Матвей. На кой черт мы живем? - Старо, Роберт. В прошлом веке и то старовато уже было. - Ну и что? Что-нибудь придумали? - Придумали, Роберт. И ты прекрасно это знаешь. Мы с тобой не раз об этом говорили. Ты это сейчас запамятовал. - Что, мол, накапливаем информацию? - Вот именно. - А если я не желаю участвовать? - Похоже на то. Только все эти эмоциональные «за» и «против», видишь ли, ничего не изменят. Единичная судьба ничего не решает. - Даже если это – судьба Пушкина? - Жизнь показала, что да. Только в этом случае приходится прибавить, что к сожалению. - Умный ты парень, Матвей, только не чувствуешь ни черта.

- А писать ему можно? - Можно. Подцензурно, конечно, но можно. - А вы там были? - Была. Один раз. - Вот я бы, например, знаете, как там все поставил? Библиотеки, и такие притом, знаете, из классиков, учебу, музыку… Хороших бы людей привлек. Думаете, не поехали бы? - Ну кто ж бы поехал? Те, кто нужен, чтобы мысль вашу не извратить, не поедут. Им не до этого. - А вот вы – разве бы вы не поехали? - Я бы, конечно, поехала. Но ведь у меня личные причины. - Ваш сын? Но ведь все – сыновья всех… - Ах, Роберт, конечно, вы правы, и все мы ужасно в этом смысле виноваты перед ними. Но вот спросите у меня – перед тем, как все это случилось с Леней, поехала бы я? И я не знаю, что вам ответить. Ведь мне даже в голову такое не могло прийти. Я была так далека от этого… Но неужели вы верите, что можно воздействовать на нравственность? И притом духовными средствами, не подкрепленными, так сказать, кусочками сахара? - А вы не верите? - Я-то, само собою, верю, но… наверно, это одно из моих главных заблуждений жизни. - А я так не верю, что так вот все и родятся дураками, обреченными. - А лица? - И лица меняются в течение жизни в ту или иную сторону. - Даже и в иную? - Конечно. А вы разве не замечали? А я так много думал об этом и смотрел на лица с этой точки зрения. И сколько же я заметил лиц с прекрасными, благородными чертами – формально породистые лица, оглупленные пустым взглядом, злым, ожесточенным выражением, мелкотравчатым содержанием жизни, души, угадываемым за ними.

- Но понимаешь, что меня мучило: все как-то работали, а я ела. Я была маленькая, трогательная, и все меня с радостью кормили. А я думала об этом день и ночь и страшно мучилась. - Надо же… Ты мне никогда не рассказывала об этом. - А ты не спрашивал. И никто не спрашивал. Никому это было неинтересно. - Да, но… Тут все очень просто: всем ясно, что вот ты подрастешь и тоже будешь работать. - Ну да, и это тоже мучило: я ведь уже знала, что это будет мученье. Такое мученье, Господи… Я уже знала. Я уже любила мечтать, а не работать, воображать, а не жить. Это было так стыдно, и я это скрывала уже тогда, и от этого еще больше было стыдно. Что же мне теперь делать? - Теперь? Не знаю… - Ну вот, а я-то думала, ты все знаешь. Это Коля, думала я, ничего не знает, живет в чаду, как и я. И я не могла его поэтому полюбить – своего чада хватало. Мне нужен был ты. Тот, кто знает. Оказалось – ты тоже не знаешь, а только придумываешь. - Не знаю. Может быть. Да нет, Анна, я знаю! - Но почему же ты не смог передать этого знания мне? - Не смог. Не любил тебя, не понимал, не думал о тебе. А ты? Ты думала о ком-нибудь? - Да, я думала. Я думала о Коле. Я его очень хорошо понимала. И я жалела его. Я и не умею любить тех, кого жалею. Мне всех только жалко, жалко, жалко. - Странная ты, Анна. Почему ты никогда не говорила мне об этом? - Ты не спрашивал. Ты ведь меня только жалел.

Просто, может, вырабатывающая себя душа, а не плачесозерцающая. Та себя выражает, и именно в беспомощном скулеже, да еще и на мир жалуется вечно – а это ведь одна из вечных мыслей, как вы говорите, что мир неисправим, ни на что вокруг без слез не взглянешь, - а эта вырабатывает себя в шве, в снопе, в вязанке хвороста для очага, для себя в том только смысле, что для тех, кого она любит или, может быть, даже только хотела бы любить. Она, как правило, не нуждается в имени, в славе, в свете рампы, тогда как та, другая, обязательно почему-то нуждается – да и понятно, волны слез совсем уж ни к чему, если никого не захлестывают, для себя их мало. Эта же всегда способна прозябать и мириться. Да и, как правило, она прозябает и мирится. Есть там у вас какие-нибудь такие философские теории? А может быть, это у меня просто от моих родственников-немцев, в крови.

И казалось уже почти ясным:

он посвятил себя науке, выбрал бунгало, экспедиции, эксперименты, статьи (стихи), женщине в этой жизни места нет, и даже если я и нравлюсь ему (немножко, иначе он не приходил бы каждый день) – нам все равно не быть вместе: он – мертвый лев! Если я хочу живую собаку, следует подыскать себе кого-нибудь другого. Но я же никого не хочу другого! Я же люблю его! * - Может быть, мертвый лев – это и есть моя участь? А я хочу живую собаку? Как бы это узнать? - Чтобы подчиниться участи? Уж лучше не знать, - сказал он, обняв ее за плечи и глядя прищуренными, слезящимися глазами. – Ты-то сама такая живая. Мне тяжело с тобой. - Мне с тобой тоже тяжело.