Читайте старые книги. Книга 1

Когда гордые читатели интернета снисходительно сообщают нам, книжникам, что книга устарела и обречена на забвение - нам остаётся лишь смиренно согласиться. Ведь к тому обязывает нас авторитет талантливейшего и известнейшего библиофила Шарля Нодье, говорившего об этом ещё двести лет назад. Правда, сам Нодье относил к более современным и удачливым конкурентам книг не посты в фейсбуке и новостные ленты, а газеты, журналы и летучие листки своего времени, "которые, быть может, вскоре вовсе лишат книги права на существование".

Высокий, архаичный уже во времена его жизни стиль неразлучно соседствует с ядовитой сатирой, и простодушный читатель не сразу может сообразить, где мастер серьёзен, а где издевается над своей эпохой, когда, хваля драгоценный шедевр переплётного искусства, пишет, что оный сегодня может "украсить покои монарха или кабинет биржевого маклера".

Вдохновенный библиофил и писатель-романтик, живший в эпоху политических переворотов и промышленных революций, явно вырос стихийным консерватором, с мироощущением, что эпоха Возрождения была хороша, а этот ваш XIX век - "варварство, которое движется быстрее паровоза". Русскую аристократию и интеллигенцию, в те годы поголовно говорившую и читавшую на французском, наверняка шокировали выпады классика, что "французский язык дошёл до такого состояния, когда ему ничего не надобно, кроме свидетельства о смерти", а "литература нации, которая совершенствуется так стремительно, вскоре сведётся к биржевому листку и рекламным объявлениям". XIX век явно завершился не потому, что истекли все сто входящих в него лет, а потому что не пережил позора и насмешек, которыми ежедневно покрывал его Шарль Нодье.

Сегодня трудно согласиться с наивным утверждением, что все достойные книги уже написаны давным-давно. Но нельзя не поддаться очарованности эпохой, когда академик отвечал на своё изгнание из академии не подковёрными интригами, а сатирической поэмой, которую Нодье называет гениальной и лучшей в его творчестве: "Мы, пожалуй, не узнали бы, до какой степени Фюретьер как писатель был достоин принятия в Академию, если бы академики не изгнали его оттуда".

Когда академическое издание многотомного словаря не просто интересовало публику, но встречалось серией памфлетов настолько едких, что выпускать их приходилось за границей. Когда неплохой даже по сегодняшним меркам тираж в 24 000 экземпляров уже седьмого издания Эразма Роттердамского (писавшего, напомним, на латыни) расходился и зачитывался настолько, что уже ко времени Нодье от него не оставалось ни одного экземпляра.

Поучиться у автора можно не только мастерству полемики и изящного слога. Признаки ценности и редкости книги, выделяемые Нодье в "Новых заметках об одной небольшой библиотеке", актуальны и сегодня - все они перекликаются с современными критериями для включения в реестры культурных памятников:
"1)нет никаких сомнений в том, что это - первое издание,
2)оно печаталось с ведома [автора] и под его наблюдением
3)оно подвергалось жесточайшим гонениям со стороны властей
4)по всей видимости, оно было изъято из продажи".

Читать ехидного классика стоит и затем, дабы убедиться: все проблемы и болячки, кажущиеся нам неизлечимым проклятием нашей эпохи, уже были когда-то, и нет ничего нового под солнцем. Даже шумная ругань о "феминизации" имён существительных уже имела место при издании упомянутого словаря - более трёхсот лет назад. Закрыв последнюю страницу, можно отрешиться от злободневных тем и представить себе, например - что будет следующим врагом бумажных книг, в очередной раз убивающим чтение и хороший вкус лет ещё через двести?