Цитаты из книги Миракли

Свидетелей нет, а передается из поколения в поколение: по ночам, когда в человечьем сознании завывают вампиры и под спущенными ресницами вихрем кружат призраки, невидимая сила распахивает погосты, оставляя за собой пустошенье - разбросанные черепа, кости, неистлевшие трупы, перевернутые известковые плиты и пепел деревянных крестов, средь сухого дерна - обглоданные ящерицы и куропатки, обрывки лисьих шкур, да пустые черепашьи панцири.

У каждого человека есть свой цветок, и в последний час человек узнает его, вспоминает, когда и где его видел, в детстве или в первом восторге любви. Каждый. У кукулинцев на всех вместе один цветок, черный, отравный: растет внутри нас, высасывает нашу кровь и испаряется пурпуром, отнимая у неба голубое спокойствие.

Нет, я не был сказочным исполином, я был исполином юности: зыблется под ветерком болото, знамением любви взнимается оттуда белый цветок, кроны деревьев устремляются к небесам, и все это мое, моей любви и моей жизни, все окрест на земле, под розовостью зорь, в близких и далеких, невиданных водах, отныне и навсегда.<...> Я был влюбленным.

Люди не ведают, за что они любят или ненавидят эту землю, по чьим дорогам блуждают, согнувшиеся от усталости, в поисках хлеба и утешения, от смутного одушевления переходят к покорности, ищут выгоду и, силясь обрести обеспеченность и довольство, теряют и то малое, что имеют, - привязанность к близким, чувство милосердия, предвидение грядущего дня.

- И чей будет завтра мир, станет ли нашим? - Я тебе объяснил. Если не растопит его безумие, все окажется во власти разума.

Порушить идола, воздвигнутого сердцем, - значит освободиться, такие идолы могучей, чем у многобожцев.

Мягкая ночь, жестокая магия. Косые глаза Кублайбея покрылись лунной смолой. Он встал. Шагнул ко мне, протягивая бурдюк с вином, колдовским напитком, стирающим разницу между людьми, между верами и языками.

Со временем, подобно воде и земле, страх стал частью жизни, стал понятным, зримым и ощутимым - без него нельзя. Страх - неизбежная нить в сказаниях у очага.

В тех или иных бедах, что препинают человека до его последнего вздоха, до поминального вина, льющегося на могилу, время останавливается и каменеет. И мы вместе с ним, Богдан. Стоим стреноженные на множестве тропок и не знаем, на какой свет податься. Во все стороны ловушки да обманы. Птица нашей мечты хиреет, рушится беспомощно в бездну. И мы тоже без утешения и надежды оказываемся в той пропасти, черви среди червей.

Каждый народ после своей погибели оставляет отмстительные дрожжи, на которых всходит отравное тесто.

Раб прощается с солнцем, когда перестает видеть сны.

Это живые особятся меж собой, а мертвые, будь то саксы или славяне, - трупы.

...боги тоже всего лишь тени скользких надежд.

За неимением ритуала и великого заблуждения сотворяется множетсво обманов маленьких, нередко более опасных, чем одно великое заблуждение.

"Это кричат кости, я нахожу их уже пятнадцать лет, - ответил он. - Знаешь, сколько костей в голове у карпа? - вдруг спросил он. Я не знал. - Больше сотни, - сказал он. - А знаешь ли, Тимофей, какой крик испускает сотня костей? - И этого я не знал. - Превеликий. А я закопал тыщи костей. Но ты этого крика не бойся. Считай его за молитву".

Сам я придумал или узнал от какого-то грамотея надпись с надгробной богомильской плиты: живой на коленях - мертвец, мертвец на ногах - живой.

На устах человека проклятие, спасение в его руках.

– Не существует ритуала, который не был бы своего рода обманом, – поучал он меня. – За неимением ритуала и великого заблуждения сотворяется множество обманов маленьких, нередко более опасных, чем одно великое заблуждение.