Миракли

Воспоминания - рай, из которого нас не изгонят, ибо нас в нем удерживают цепи ада.

Таких, как мы, и потопом не вымоешь.

Плита жизни тяжелее могильной.

Многие кукулинцы выказывали по разным поводам дурь. А полоумным считали одного – меня.

Думаю. В какую пору суток, не важно - мои утра не мудреней вечеров. Думаю, и картина видится одна и та же: не махаясь руками попусту, собирает смерть куски на трапезе жизни, запихивает в уста, холодные и молчаливые, немо вопящие о собственной вечности и неодолимости.

Не понимали его, так ведь святых понимать и не надобно.

Любовь - необходимость.
Ненависть - неизбежность.

И утопленника никто не винил: мертвые свой грех забирают в землю. Грех, но не боль от греха - она остается живым.

«Я спокойный, пью, когда есть, да молюсь. Когда нету, небеса оставляю тем, у кого есть, нищему бога не надобно».

Но ничего не меняется так, как меняется властелин: возвышение чревато распадом, алчностью, эгоизмом, равнодушием к сделавшим его тем, что он есть. Он меняется, делается плоше и плоше, и если не меняются подданные, горе им – до могилы тащить им на горбе его груз.

У беженцев нет домов, зато появляются могилы.

За последними нивами у подножия гор перед нами из мрака вынырнул человек, воздел руки. «Воротитесь в дома! – кричал он. – От чумы не уйдешь». <...> «Мы от людей бежим, они-то пуще чумы, – зашелестела не то голосом, не то лохмотьями старуха, такая же кривая, как и он, и даже с похожим именем – Саида Сендула. – За нами, почтенный Пандил, разор. Нивы стали могильником». «А перед вами? – спросил старик. И сам ответил: – Сосны, обглоданные гусеницами, а дальше – камень да змеи».

Уродство - слово для непохожих на тебя.

Живой на коленях - мертвец, мертвец на ногах - живой.

Жизнь созревала, как большой грузный плод, и мы несли его на себе к неведомой трапезе, с которой нам на ладони перепадут разве что крошки, если мы сами не стали крошками для чужой пасти, которая нас жует и заглатывает в прорву черной утробы, безвозвратно.

Безграмотность и рабство - четверг и пятница, их разделяет ночь, мрак сознания.

Гаврила Армениан спросил ее, что старее на свете, человек или крест. И сам себе ответил: человек.

Хочешь быть живой, не лазь к кесарям в глаза да в ихние соляные копи. Или сам делайся кесарем, или перестань свой овощ солить. Даже на праздничные обеды.

Для здешнего человека истина то, во что верит он сам, а верит он во все, чего не испробовал на себе. Кто знает, может, так удобнее – убегать от каждодневных тягот, от ломающих нас бурь и вихрей, от страха подлинного в страх сладкой жути.

Что поделаешь, весь мир как большое Кукулино, а Кукулино - малый мир, смешной и трагичный, повихнувшийся и придурковатый, ошарашенный, удивленный, равнодушный, набожный, сердитый, подавленный, шатающийся, иногда вознесенный заблуждениями и тайным соглашением со святыми, иногда, и гораздо чаще, чем иногда, обманутый и святыми и собственным разумом.