В огненном кольце

Кожух с шести лет - общественный пастушонок. Степь, балки, овцы, лес, коровы, облака бегут, а понизу бегут тени - вот его учеба.
Потом сметливым, расторопным мальчишкой у станичного кулака в лавке, потихоньку и грамоте выучился; потом в солдаты, война, турецкий фронт... Он - великолепный пулеметчик. В горах забрался с пулеметной командой в тыл туркам, в долину, - турецкий фронт тянулся по хребту. Когда турецкая дивизия, отступая, стала спускаться на него, он заработал пулеметом, стал косить; люди, как трава - рядами, и побежала на него, дымясь, горячая кровь, и никогда он прежде не думал, что человечья кровь может бежать в полколена, - но это была турецкая кровь, и забывался.
За невиданную храбрость его послали в школу прапорщиков. Как трудно было! Голова лопалась. Но он с бычьим упорством одолевал учебу, и... срезался. Офицеры хохотали над ним, офицеры-воспитатели, офицеры-преподаватели, юнкера: мужик захотел в офицеры! Экая сволочь... мужик... тупая скотина! Ха-ха-ха... в офицеры!
Он их ненавидел молча, стиснув зубы, глядя исподлобья. Его возвратили в полк как неспособного.
Опять шрапнели, тысячи смертей, кровь, стоны, и опять его пулеметы (у него изумительный глаз) режут, и ложится рядами человечья трава. Среди нечеловеческого напряжения, среди смертей, поминутно летающих вокруг головы, не думалось, во имя чего кровь в полколена, - царь, отечество, православная вера? Может быть, но как в тумане. А близко, отчетливо выбиться в офицеры, выбиться среди стонов, крови, смертей, выбиться, как он выбился из пастушонков в лавочные мальчики. И он - спокойно, с каменными челюстями в безумно рвущихся шрапнелями местах, как у себя в хозяйстве, за сенокосом, и ложится кругом покошенная трава.