— Она уже тут, да? — спросил Гомунколосс.
— Кто?
— Величайшая опасность из всех.
— Величайшая опасность из всех? Здесь? Где? Где она? — Я в панике огляделся по сторонам, ища упитанную змею или лорнетного ухощипа, но ничего не увидел.
— Она в тебе, — ответил Гомунколосс. — Это твой собственный страх.
Да, мне было ужасно страшно. Я не решался двинуться ни вперед, ни назад. Меня будто парализовало.
— Ты справишься с ним сейчас или никогда, — продолжал Гомунколосс, — иначе он тебя прикончит.
— И как же, скажи на милость, мне это сделать?
— Просто карабкайся дальше. Все равно что роман пишешь: в начале просто, первые главы пишутся сами собой, но потом устаешь, оглядываешься назад и видишь, что одолел только половину. Смотришь вперед, а конца и края еще и не видно. Если ты утратишь мужество, пиши пропало. Начать легко. Трудно закончить.

«Мечтающие книги». Так называли здесь антикварные фонды, которые, на взгляд торговцев, были уже не совсем живы, но еще не совсем мертвы, а находились в неком промежуточном, подобном сну состоянии. Их первоначальное бытие осталось позади, впереди ждал распад, поэтому миллионы и миллионы книг влачили апатично-сонное существование на полках и в ящиках, в подвалах и катакомбах Книгорода. Только когда книгу брала и открывала ищущая рука, только когда ее покупали и уносили домой, она могла надеяться проснуться к новой жизни. Вот о чем мечтали все здешние книги.

Я прочел название. Ух ты, я даже знал эту книгу, пусть и поверхностно. Это было «Ничего важного» Окроса Датского, центральное произведения гральзундского безразличия. Эта философская школа провозглашала радикальное равнодушие.
«Совершенно все равно, прочтете вы данную книгу или нет», — такова была первая фраза, которая всякий раз мешала мне продолжать чтение. Так случилось и сейчас. Я поставил книгу непрочитанной назад на полку — такой поступок привел бы в восторг любого безразличника, поскольку в точности отвечал его философии: не оказывать вообще никакого воздействия.