Герой с тысячью лицами

«Одно лишь соизволение Бога», что оберегает грешника от стрелы, потопа и огня, в традиционной фразеологии христианства называется «милосердием» Божьим, а «могучая сила духа Господа», которая изменяет сердце — это «милость» Божья. В образах мифологии, как правило, милосердие и милость представлены так же ярко, как справедливость и гнев, и таким образом сохраняется равновесие, и сердце скорее ощущает поддержку, чем карается на своем пути. «Не бойтесь!» — гласит жест руки бога Шивы, исполняющего перед поклоняющимися ему танец вселенского разрушения[46]. «Не бойтесь, ибо все благополучно пребывает в Боге. Формы, что приходят и уходят — одной из которых и есть ваше тело — это мелькание моих конечностей в танце. Узнавайте Меня во всем, и чего вам тогда бояться?» Магия священных таинств (обретающих действенность через Страсти Господни или благодаря медитациям Будды), оберегающая сила примитивных амулетов и талисманов и сверхъестественные помощники мифов и сказок всех народов мира — все это заверения человечества в том, что стрела, огонь и потоп не так жестоки, как кажутся.

Только рождение может победить смерть — рождение, но не возрождение старого, а именно рождение нового. В самой душе, в самом обществе — чтобы продлить наше существование — должно длиться «постоянное рождение» (палингенез), сводящее к нулю непрерывное повторение смерти. Ибо если мы не возрождаемся, то именно наши победы вершат работу Немезиды: роковой исход вырывается из — под личины нашей собственной добродетели. Значит мир — это западня; война — западня; перемены — западня; постоянство — западня. Когда приходит день победы нашей смерти, она настигает нас; и мы ничего не можем сделать, кроме как принять распятие — и воскреснуть; быть расчлененными, а затем возродиться.

Как указывает профессор Арнольд Д.Тойнби в своем шеститомном исследовании законов подъема и гибели цивилизаций[17], раскол души, раскол общества не может быть разрешен никакой схемой возврата к добрым старым временам (архаизм) или программами, обещающими построение идеального предполагаемого будущего (футуризм), ни даже самой реалистичной, практической работой, направленной на то, чтобы снова сплотить воедино распадающиеся элементы. Только рождение может победить смерть — рождение, но не возрождение старого, а именно рождение нового. В самой душе, в самом обществе — чтобы продлить наше существование — должно длиться «постоянное рождение» (палингенез), сводящее к нулю непрерывное повторение смерти.

В скрытой сфере детских воспоминаний взрослого человека также сохраняется, а иногда даже имеет большую силу образ «злой» матери — (1) отсутствующей, недоступной матери, против которой направлены агрессивные фантазии и со стороны которой страшатся ответной агрессивности; (2) не разрешающей, запрещающей, наказывающей матери; (3) матери удерживающей подле себя растущего ребенка, пытающегося оттолкнуться от неё; и наконец, (4) желанной, но запретной матери (эдипов комплекс), присутствие которой является соблазном опасного желания (комплекс кастрации). Это и лежит в основе образов таких недосягаемых великих богинь, как целомудренная и ужасная Диана — ее расправа над юным охотником Актеоном лишь демонстрирует то, какой заряд страха содержится в подобных символах блокированных желаний ума и тела.

Иисуса, например, можно рассматривать как человека, который обрел мудрость в результате аскезы и размышлений, с другой же стороны, можно верить в то, что бог снизошел с небес и взял в свои руки ход человеческих судеб. Первая точка зрения будет вести к буквальному подражанию учителю, чтобы так же, как и он, прийти к трансцендентному, искупительному жизненному опыту. Но вторая констатирует тот факт, что герой является скорее символом, требующим осмысления, чем примером, которому следует строго следовать. Божественное существо есть откровение всемогущей Самости, которая пребывает внутри каждого из нас. Таким образом, размышление над его жизнью приобретает смысл размышления над своей собственной имманентной божественностью, а не повода для точного подражания. При этом урок не сводится к формуле «Делай так — и будешь хорошим», но гласит «Познай это — и будешь Богом».

(...) схемы, задающие проецирование агрессии вовне, служившие ранее для консолидации группы, ныне способны лишь сеять раздор. Национальная идея, с государственным флагом в качестве тотема, сегодня способна служить лишь возвеличиванию младенческого эго, а вовсе не разрешению инфантильной ситуации. Ее пародийные ритуалы парадов на площадях служат целям своекорыстного тирана, дракона, а вовсе не Бога, в котором самодостаточность превращается в ничто. А многочисленные святые этого антикульта — то бишь патриотов, чьи вездесущие фотографии под стягами используются как иконы официозного храма — есть не что иное, как местные стражи порогов, наши демоны — великаны (...), и первейшая задача героя состоит в том, что их победить.

На более поздних стадиях развития мифологии ключевые образы часто теряются подобно иголкам в огромных стогах вторичного рассказа и рационализации; ибо, когда цивилизация перешла от мифологических представлений к более реалистичным, старые образы уже не так остро воспринимались или вызывали неприятие.

В Греции эпохи эллинизма и в Римской Империи древние боги были низведены до ранга простых покровителей, домашних любимцев и литературных героев. Непонятные, доставшиеся по наследству темы, такие как тема Минотавра — темного и ужасного ночного аспекта древнего египетско-критского образа божественного царя и воплощения бога солнца — были рационализированы и переосмыслены так, чтобы удовлетворять целям того времени. Гора Олимп превратилась в Ривьеру мелочных скандалов и любовных историй, а матери-богини — в истеричных нимф. Мифы читались как невероятные любовные романы.

Точно так же и в Китае, где соразмерная человеку морализующая сила конфуцианства почти полностью лишила древние мифологические формы их изначального величия; официальная же мифология является сегодня собранием историй о сыновьях и дочерях провинциальных чиновников, которые за то или иное услужение своей общине были возвышены в глазах своих благодарных подопечных до положения местных богов.

И в современном прогрессивном христианстве Христос — Воплощение Логоса и Спасителя Мира — является в первую очередь историческим лицом, безобидным, провинциальным мудрецом из полувосточного прошлого, проповедовавшим милосердную доктрину «относись к другим так, как хотел бы, чтоб они к тебе относились» и все же казненным как преступник. Его смерть представляется прекрасным уроком чистоты и силы духа.

Везде, где поэзия мифа интерпретируется как биография, история или наука, она уничтожается. Живые образы превращаются в смутные факты, относящиеся к далеким временам или небесным сферам. Кроме того, несложно продемонстрировать, что как наука и история мифология абсурдна. Когда цивилизация начинает переосмысливать свою мифологию таким образом, мифология умирает, храмы превращаются в музеи, а связующее звено между двумя перспективами исчезает. Такая беда несомненно постигла Библию и в большой мере христианское вероучение как таковое.

несколько случайных слов, необычный запах, вкус глотка чая или быстрый взгляд могут коснуться некоей волшебной пружины, и тогда в нашем мозге начнут возникать опасные вестники. Они опасны, потому что угрожают зданию безопасности, которым мы окружили себя и свою семью. Но они также и дьявольски притягательны, поскольку несут в себе ключи, открывающие целое царство желаемого и пугающего путешествия самораскрытия, знаменующего разрушение того мира, который мы построили и в котором живем, и нас самих в этом мире. Но за этим разрушением следует чудесное воссоздание более смелой, чистой, просторной и полнокровной человеческой жизни — в этом соблазн, в этом обещание и ужас волнующих ночных визитеров из того мифологического царства, которое мы храним в себе.

Всевидящие телескопы и микроскопы не оставили богам ни единого потаенного места, но более важным является то, что не осталось ни одного общества, которое поддерживали бы боги. Общественное единство является теперь не носителем религиозного содержания, а экономико-политической организацией. Его идеалы сместились от иератической пантомимы, представляющей на земле формы небес, к мирскому государству, пребывающему в жестокой и неослабной борьбе за физическое превосходство и материальные ресурсы. За исключением еще не исследованных районов, нигде больше не осталось изолированных сообществ, удерживаемых сновидениями в пределах заряженного мифами горизонта. В самих же прогрессивных обществах полному разрушению подверглись последние признаки древнего человеческого наследия ритуала, нравоучения и искусства.
Таким образом, трудности современного человечества прямо противоположны проблеме людей, живших в сравнительно стабильные эпохи тех великих координирующих мифологий, которые ныне считаются ложью. В те времена весь смысл заключался в группе, в огромной безымянной форме, и никакого смысла - в самовыражении личности; теперь же значение не придается ни группе, и вообще ничему в мире: все заключено в индивидуальности. Но содержание личности совершенно бессознательно. Никто не знает, к чему именно движется. Никому не известно, что побуждает его к этому. Все линии связи между зонами сознательного и бессознательного человеческой души разорваны, и каждый из нас разделен надвое.

Удивительно, как много общего в описании космогонического цикла в священных текстах разных континентов, и приключение героя предстает в новом свете; ведь теперь оказывается, что его подвиги и риск были направлены не на поиск чего-то нового, а на обретение чего-то утраченного, стремились не к новым открытиям, а к открытию чего-то ранее существовавшего. Оказывается, что он с самого начала обладал теми божественными силами, к которым он стремился и которые обрел с таким трудом, они всегда жили в его сердце. Оказывается, он «царский сын», наконец узнавший о своем истинном предназначении и ставший отныне обладателем особой силы — «Божьим сыном», постигшим все значение своего положения. С этой точки зрения герой символизирует тот созидательный и искупительный образ, который каждый из нас несет в себе, который лишь ждет своего часа, чтобы пробудиться к жизни.

Женщина, на образном языке мифологии, представляет все, что может быть познано. Герой — это тот, кто приходит, дабы познать. Он проходит путь инициации длиною в жизнь, и по мере этого образ богини преображается для него: она никогда не может быть величественнее, чем он сам, хотя всегда может обещать большее, чем он способен на данный момент постичь. Она манит, она направляет, она наставляет его разорвать свои путы. И, если он в состоянии соответствовать ее сущности, то он и она, познающий и познаваемая, будут свободны от всех ограничений. Женщина является проводником к возвышенному кульминационному моменту высшего акта познания всех чувств. Низменный взор низводит ее до низшего состояния; злой невежественный взгляд превращает ее в нечто банальное и безобразное. Но взор осмысленный возвращает ей ее истинное величие. Герой, который может принять ее такой, как она есть, без излишнего смятения, но с той сердечностью и твердостью, которых она требует, способен стать царем, воплощенным богом мира, сотворенного ею.