Цитаты из книги Франц Кафка

Перед своим отцом, перед жизнью Кафка слаб. Он плохо вооружен для борьбы, он обречен на неудачу, и он живет, зная это. Но когда мы смотрим на его лицо с глубоким взглядом, обращенным внутрь, мы находим в нем не слабость, а, напротив, энергию, суровость, твердость. Эти добродетели породила жалкая семейная келья.

Ненависть и любовь не те понятия, между которыми колеблются, как придется Кафке колебаться между преимуществами и издержками безбрачия и супружества. С ними надо жить одновременно. Причем между ними не существует ни равновесия, ни синтеза. Это противоречие, в котором оба компонента одинаково необходимы.

Именно в отсутствии любви Кафка учится любви. Или, скорее, именно проходя через ненависть, Кафка испытывает реальность любви. Потому что он любит этого ненавистного отца, он восхищается его мужественностью, его энергией. Это его модель и его горизонт. Ужасное письмо, которое он ему адресует, на самом деле есть мольба: он выпрашивает без надежды любви, которой чувствует себя лишенным, и, выпрашивая ее, отталкивает навсегда, понимая, что он ее отталкивает.

Как прочертить правильный путь между грубостью отца, ненавистью сына, бессильной добротой матери? И кому присуща наибольшая слабость?

В этом мире страстей трудно взвешивать достоинства и недостатки.

«Письмо отцу» — всего лишь мгновение диалога с недоступным отцом, но это уже, без сомнения, успех, который оправдывает сам диалог. Диалог воображаемый, потому что никакой другой диалог был невозможен.

[«Письмо отцу»]. Самое большее, чего он мог ожидать от этого воображаемого диалога — немного успокоить своего отца и самого себя и, как он пишет, «облегчить нам жизнь и смерть».

«Разумеется, в действительности все не может так последовательно вытекать одно из другого, как доказательства в моем письме, жизнь сложнее пасьянса…». -(Кафка, «Письмо отцу», отрывок).

[«Письмо отцу»] остается уникальным явлением, поскольку надо было быть очень наивным, чтобы надеяться преодолеть при помощи письменных аргументов многие годы недоразумений и ненависти. Кафка же был кем угодно, только не наивным, он не питал иллюзий относительно смысла и успеха своего писания...

Фамилия Кафка по своему звучанию явно чешская [«kavka»]: Кафка — это галка, и галка будет служить эмблемой торгового дома [семьи Кафка].

Гете различал в себе два начала: отцовское — серьезное, рассудительное и женское — жизнерадостное, своенравно-причудливое.

[характеристика], которую дает языку Кафки Макс Брод:

«Основная часть этого языка целомудренна и проста; внешне он производит впечатление холодного, иногда встречаются прозаизмы или даже затемненности смысла, но это всего лишь видимость, а глубоко внутри не перестает гореть пламя».

Некоторые специалисты в области философии языка упрекали немецкий язык Праги в том, что он является языком, оторванным от питающих его корней, удаленным от диалектных форм, посредством которых, как известно, немецкий язык не прекращает обновляться.

Прага была гораздо менее изолированной, чем ему казалось. Едва он [Кафка] опубликовал несколько коротких рассказов в журналах, как немецкие писатели, например Роберт Музиль, обосновавшийся тогда во Франкфурте, обратили внимание на его дарование; Курт Вольф, который издавал его, жил в Лейпциге.

Один Макс Брод остался верен своему родному городу [Праге], он эмигрировал только во времена нацизма, вынужденный к этому...

Франц Верфель, признаваемый к тому же пражским обществом гением, уезжает в Гамбург и вскоре обосновывается в Лейпциге в качестве консультанта в издательстве Курта Вольфа.

В двадцать один год Рильке, амбициозный, нетерпеливо стремящийся к известности, покидает Прагу, чтобы никогда больше туда не вернуться.

Кстати, это желание бежать [из Праги] не было чисто кафкианским. Другие, как и он, в том числе и самые великие, поспешили бежать.

Кафка на протяжении всей своей жизни будет стремиться сбежать подальше от Праги. [...] Впрочем, его мечта воплотится в жизнь, но только в последние месяцы его жизни: он приедет сюда [в Берлин] измученный болезнью и в худшие времена инфляции.